нула Калиновичу руку.
- Конечно, - подхватил тот и еще раз поцеловал ее руку.
Капитана на этот раз не было налицо: он отправился с Лебедевым верст за
двадцать в болото за красной дичью. Вошла Палагея Евграфовна.
- Чаю прикажете али кушать будете?.. - обратилась она к Калиновичу.
- Чего тут спрашивать, старая! Давай нам и того и сего! - подхватил
Петр Михайлыч.
- Нет, я попросил бы съесть чего-нибудь, - отвечал Калинович.
- Ну, покушать, так покушать... Живей! Марш! - крикнул Петр Михайлыч.
Палагея Евграфовна пошла было... - Постой! - остановил ее, очень уж
довольный приездом Калиновича, старик. - Там княжеский кучер. Изволь ты у
меня, сударыня, его накормить, вином, пивом напоить. Лошадкам дай овса и
сена! Все это им за то, что они нам Якова Васильича привезли.
- Накормим! Пуще всего не знают без вас! - отвечала с насмешкой
экономка и скрылась, а Настенька принялась накрывать на стол. Калинович
просил было ее не беспокоиться.
- Что ж, если я хочу, если это доставляет мне удовольствие? - отвечала
она, и когда кушанье было подано, села рядом с ним, наливала ему горячее и
переменяла даже тарелки. Петр Михайлыч тоже не остался праздным: он
собственной особой слазил в подвал и, достав оттуда самой лучшей
наливки-лимоновки, которую Калинович по преимуществу любил, уселся против
молодых людей и стал смотреть на них с каким-то умилением. Калиновичу,
наконец, сделалось тяжело переносить их искреннее радушие.
"Боже мой! Как эти люди любят меня, и между тем какой черной
неблагодарностью я должен буду заплатить им!" - мучительно думал он и
решительно не имел духа, как прежде предполагал, сказать о своем намерении
ехать в Петербург и только, оставшись после обеда вдвоем с Настенькой, обнял
ее и долго, долго целовал.
- Ты плачешь? - спросила она, почувствовав, что с глаз его упала ей на
щеку слеза.
- Нет, это так, - отвечал Калинович и потом опять ее обнял и сказал ей
что-то на ухо.
- Хорошо, - отвечала Настенька.
Во весь остальной вечер он был мрачен. Затаенные в душе страдания
подняли в нем по обыкновению желчь. Петр Михайлыч спросил было, как у князя
проводилось время. Калинович сделал гримасу.
- Князь - это такой мошенник, каких когда-либо я встречал, - отвечал
он.
- Талейран, Талейран! - подтверждал Петр Михайлыч.
- Княгиня идиотка, - продолжал Калинович.
- Ужасная идиотка; это я тогда же заметила, - подтвердила уж Настенька.
- А что княжна?.. - спросила она. - Это тоже идиотка?
Калинович несколько замялся.
- Нет, как это можно!.. Такая прелестная девица, нет! - отвергнул Петр
Михайлыч.
- Решительно идиотка! - повторила Настенька. - Воображает, что очень
хороша собой, и не дает себе труда подумать и понять, как она глупа.
- Она не то, что глупа... - начал Калинович, - но это идеал пустоты...
Девушка, в которой, может быть, от природы и было кое-что, но все это
окончательно изломано, исковеркано воспитанием папеньки.
- Ужасно! - подхватила Настенька. - Когда ты читал у них, мне было так
досадно за тебя. Разве кто-нибудь из них понял, что ты написал? Сидели все,
как сороки.
- Где ж как сороки?.. Нравилось, особенно этой генеральской дочери, -
заметил Петр Михайлыч.
- Ну, да, Полине, потому что она умней тут всех, - возразила Настенька,
- и слушала по крайней ме
- Конечно, - подхватил тот и еще раз поцеловал ее руку.
Капитана на этот раз не было налицо: он отправился с Лебедевым верст за
двадцать в болото за красной дичью. Вошла Палагея Евграфовна.
- Чаю прикажете али кушать будете?.. - обратилась она к Калиновичу.
- Чего тут спрашивать, старая! Давай нам и того и сего! - подхватил
Петр Михайлыч.
- Нет, я попросил бы съесть чего-нибудь, - отвечал Калинович.
- Ну, покушать, так покушать... Живей! Марш! - крикнул Петр Михайлыч.
Палагея Евграфовна пошла было... - Постой! - остановил ее, очень уж
довольный приездом Калиновича, старик. - Там княжеский кучер. Изволь ты у
меня, сударыня, его накормить, вином, пивом напоить. Лошадкам дай овса и
сена! Все это им за то, что они нам Якова Васильича привезли.
- Накормим! Пуще всего не знают без вас! - отвечала с насмешкой
экономка и скрылась, а Настенька принялась накрывать на стол. Калинович
просил было ее не беспокоиться.
- Что ж, если я хочу, если это доставляет мне удовольствие? - отвечала
она, и когда кушанье было подано, села рядом с ним, наливала ему горячее и
переменяла даже тарелки. Петр Михайлыч тоже не остался праздным: он
собственной особой слазил в подвал и, достав оттуда самой лучшей
наливки-лимоновки, которую Калинович по преимуществу любил, уселся против
молодых людей и стал смотреть на них с каким-то умилением. Калиновичу,
наконец, сделалось тяжело переносить их искреннее радушие.
"Боже мой! Как эти люди любят меня, и между тем какой черной
неблагодарностью я должен буду заплатить им!" - мучительно думал он и
решительно не имел духа, как прежде предполагал, сказать о своем намерении
ехать в Петербург и только, оставшись после обеда вдвоем с Настенькой, обнял
ее и долго, долго целовал.
- Ты плачешь? - спросила она, почувствовав, что с глаз его упала ей на
щеку слеза.
- Нет, это так, - отвечал Калинович и потом опять ее обнял и сказал ей
что-то на ухо.
- Хорошо, - отвечала Настенька.
Во весь остальной вечер он был мрачен. Затаенные в душе страдания
подняли в нем по обыкновению желчь. Петр Михайлыч спросил было, как у князя
проводилось время. Калинович сделал гримасу.
- Князь - это такой мошенник, каких когда-либо я встречал, - отвечал
он.
- Талейран, Талейран! - подтверждал Петр Михайлыч.
- Княгиня идиотка, - продолжал Калинович.
- Ужасная идиотка; это я тогда же заметила, - подтвердила уж Настенька.
- А что княжна?.. - спросила она. - Это тоже идиотка?
Калинович несколько замялся.
- Нет, как это можно!.. Такая прелестная девица, нет! - отвергнул Петр
Михайлыч.
- Решительно идиотка! - повторила Настенька. - Воображает, что очень
хороша собой, и не дает себе труда подумать и понять, как она глупа.
- Она не то, что глупа... - начал Калинович, - но это идеал пустоты...
Девушка, в которой, может быть, от природы и было кое-что, но все это
окончательно изломано, исковеркано воспитанием папеньки.
- Ужасно! - подхватила Настенька. - Когда ты читал у них, мне было так
досадно за тебя. Разве кто-нибудь из них понял, что ты написал? Сидели все,
как сороки.
- Где ж как сороки?.. Нравилось, особенно этой генеральской дочери, -
заметил Петр Михайлыч.
- Ну, да, Полине, потому что она умней тут всех, - возразила Настенька,
- и слушала по крайней ме