ре внимательно, может быть, потому, что влюблена в
Якова Васильича.
- Вероятно, - подтвердил Калинович и вздохнул.
Домой он ушел часов в двенадцать; и когда у Годневых все успокоилось,
задним двором его квартиры опять мелькнула чья-то тень, спустилась к реке и,
пробираясь по берегу, скрылась против беседки, а на рассвете опять эта тень
мелькнула, и все прошло тихо...
VIII
Через неделю Калинович послал просьбу об увольнении его в
четырехмесячный отпуск и написал князю о своем решительном намерении уехать
в Петербург, прося его снабдить, если может, рекомендательными письмами. В
ответ на это тотчас же получил пакет на имя одного директора департамента с
коротенькой запиской от князя, в которой пояснено было, что человек, к
которому он пишет, готов будет сделать для него все, что только будет в его
зависимости. Распоряжаясь таким образом, Калинович никак не имел духу
сказать о том Годневым, и - странное дело! - в этом случае по преимуществу
его останавливал возвратившийся капитан: стыдясь самому себе признаться, он
начинал чувствовать к нему непреодолимый страх. Ему казалось, что Настеньку
и Петра Михайлыча можно еще было как-нибудь спасительно обмануть, но
Флегонта Михайлыча нет. Время между тем шло: отпуск был прислан, и скрывать
долее не было уже никакой возможности. Заранее приготовившись на слезы и
упреки со стороны Настеньки, на удивление Петра Михайлыча и на
многозначительное молчание капитана и решившись все это отпарировать своей
холодностью, Калинович решился и пришел нарочно к Годневым к самому обеду,
чтоб застать всех в сборе. Ссылаясь на сырую погоду, он выпил из стоявшего
на столе графина огромную рюмку водки и проговорил:
- Сейчас получил я отпуск.
- Отпуск? - повторил Петр Михайлыч.
- Да, думаю съездить в Петербург, - продолжал, насколько мог спокойно,
Калинович.
- В Петербург? - спросила уж Настенька и побледнела.
- В Петербург, - отвечал Калинович, и голос у него дрожал от волнения.
- Я еще у князя получил письмо от редактора: предлагает постоянное
сотрудничество и пишет, чтоб сам приехал войти в личные с ним сношения, -
прибавил он, солгав от первого до последнего слова. Петр Михайлыч сначала
было нахмурился, впрочем, ненадолго.
- Пожалуй, что и надобно съездить... - произнес он, с глубокомысленным
видом.
- А надолго ли вы думаете ехать? - спросила Настенька.
Вопрос этот острым ножом кольнул Калиновича в сердце.
- Месяца на три, на четыре, - отвечал он.
- Надобно съездить; сидя здесь, ничего не сделаешь!.. Непременно
надобно!.. - повторил старик, почти совершенно успокоенный последним ответом
Калиновича. - И вы, пожалуйста, Настасья Петровна, не отговаривайте: три
месяца не век! - прибавил он, обращаясь к дочери.
- Я не отговариваю. Отчего не съездить, если это необходимо? - отвечала
Настенька, хотя на глазах ее навернулись уж слезы и руки так дрожали, что
она не в состоянии была держать вилки.
Калинович вздохнул свободнее.
"Ну, не ожидал я, чтоб так легко это устроилось", - подумал он и, желая
представить свой отъезд как очень обыкновенный случай, принялся было быть
веселым, но не мог: сидевшие перед ним жертвы его эгоизма мучили и обличали
его. Невольно задумавшись, он взглядывал только искоса на Флегонта
Михайлыча, как бы желая
Якова Васильича.
- Вероятно, - подтвердил Калинович и вздохнул.
Домой он ушел часов в двенадцать; и когда у Годневых все успокоилось,
задним двором его квартиры опять мелькнула чья-то тень, спустилась к реке и,
пробираясь по берегу, скрылась против беседки, а на рассвете опять эта тень
мелькнула, и все прошло тихо...
VIII
Через неделю Калинович послал просьбу об увольнении его в
четырехмесячный отпуск и написал князю о своем решительном намерении уехать
в Петербург, прося его снабдить, если может, рекомендательными письмами. В
ответ на это тотчас же получил пакет на имя одного директора департамента с
коротенькой запиской от князя, в которой пояснено было, что человек, к
которому он пишет, готов будет сделать для него все, что только будет в его
зависимости. Распоряжаясь таким образом, Калинович никак не имел духу
сказать о том Годневым, и - странное дело! - в этом случае по преимуществу
его останавливал возвратившийся капитан: стыдясь самому себе признаться, он
начинал чувствовать к нему непреодолимый страх. Ему казалось, что Настеньку
и Петра Михайлыча можно еще было как-нибудь спасительно обмануть, но
Флегонта Михайлыча нет. Время между тем шло: отпуск был прислан, и скрывать
долее не было уже никакой возможности. Заранее приготовившись на слезы и
упреки со стороны Настеньки, на удивление Петра Михайлыча и на
многозначительное молчание капитана и решившись все это отпарировать своей
холодностью, Калинович решился и пришел нарочно к Годневым к самому обеду,
чтоб застать всех в сборе. Ссылаясь на сырую погоду, он выпил из стоявшего
на столе графина огромную рюмку водки и проговорил:
- Сейчас получил я отпуск.
- Отпуск? - повторил Петр Михайлыч.
- Да, думаю съездить в Петербург, - продолжал, насколько мог спокойно,
Калинович.
- В Петербург? - спросила уж Настенька и побледнела.
- В Петербург, - отвечал Калинович, и голос у него дрожал от волнения.
- Я еще у князя получил письмо от редактора: предлагает постоянное
сотрудничество и пишет, чтоб сам приехал войти в личные с ним сношения, -
прибавил он, солгав от первого до последнего слова. Петр Михайлыч сначала
было нахмурился, впрочем, ненадолго.
- Пожалуй, что и надобно съездить... - произнес он, с глубокомысленным
видом.
- А надолго ли вы думаете ехать? - спросила Настенька.
Вопрос этот острым ножом кольнул Калиновича в сердце.
- Месяца на три, на четыре, - отвечал он.
- Надобно съездить; сидя здесь, ничего не сделаешь!.. Непременно
надобно!.. - повторил старик, почти совершенно успокоенный последним ответом
Калиновича. - И вы, пожалуйста, Настасья Петровна, не отговаривайте: три
месяца не век! - прибавил он, обращаясь к дочери.
- Я не отговариваю. Отчего не съездить, если это необходимо? - отвечала
Настенька, хотя на глазах ее навернулись уж слезы и руки так дрожали, что
она не в состоянии была держать вилки.
Калинович вздохнул свободнее.
"Ну, не ожидал я, чтоб так легко это устроилось", - подумал он и, желая
представить свой отъезд как очень обыкновенный случай, принялся было быть
веселым, но не мог: сидевшие перед ним жертвы его эгоизма мучили и обличали
его. Невольно задумавшись, он взглядывал только искоса на Флегонта
Михайлыча, как бы желая