что мое предположение имеет много
вероятности?
- Я никогда ничего не думал об этом и никогда ничего не замечал, -
отвечал сухо Калинович.
Князь покачал головой.
- Полноте, молодой человек! - начал он. - Вы слишком умны и слишком
прозорливы, чтоб сразу не понять те отношения, в какие с вами становятся
люди. Впрочем, если вы по каким-либо важным для вас причинам желали не
видеть и не замечать этого, в таком случае лучше прекратить наш разговор,
который ни к чему не поведет, а из меня сделает болтуна.
Проговоря это, князь замолчал; Калинович тоже ничего не возразил, и оба
они дошли молча до усадьбы.
VII
Результатом предыдущего разговора было то, что князь, несмотря на все
свое старание, никак не мог сохранить с Калиновичем по-прежнему ласковое и
любезное обращение; какая-то холодность и полувнимательная важность начала
проглядывать в каждом его слове. Тот сейчас же это заметил и на другой день
за чаем просил проводить его.
- А я думал, что вы еще у нас погостите, - проговорил князь и
переглянулся с княжной.
- Нет, мне нужно быть в городе, - отвечал Калинович.
- Жаль; но удерживать не смеем. Когда же вы, однако, думаете выехать?
- Я просил бы сегодня же.
- Зачем же сегодня? - возразил князь, но таким тоном, что Калинович еще
настоятельнее повторил:
- Мне необходимо сегодня.
Князь позвонил и приказал вошедшему лакею, чтоб приготовлен был фаэтон
четверней.
Молча прошел потом чайный завтрак, с окончанием которого Калинович
церемонно раскланялся с дамами, присовокупив, что он уже прощается. Княгиня
ласково и несколько раз кивнула ему головой, а княжна только слегка
наклонила свою прекрасную головку и тотчас же отвернулась в другую сторону.
На лице ее нельзя было прочитать в эти минуты никакого выражения.
Мистрисс Нетльбет присела.
- Adieu, monsieur! - произнес ле Гран, крепко сжимая ему руку.
Фаэтон между тем стоял уж у крыльца.
Калинович сошел в свою комнату и начал сбираться. Князь пришел его
проводить. Радушие и приветливость как будто бы снова возвратились к нему на
прощанье.
- Очень, очень вам благодарен, - говорил он, целуя и обнимая гостя.
Калинович с своей стороны благодарил за ласковый и обязательный прием.
- И пожалуйста, - продолжал князь, сжимая и не выпуская его руку, -
чтоб недавний наш разговор остался между нами.
Калинович просил, бога ради, не беспокоиться об этом, тем более что он
не будет иметь даже возможности разглашать этого разговора, потому что через
месяц, вероятно, совсем уедет в Петербург.
- А! Вы думаете в Петербург? - спросил князь совершенно простодушным
тоном и потом, все еще не выпуская руки Калиновича, продолжал: - С богом...
от души желаю вам всякого успеха и, если встретится какая-нибудь надобность,
не забывайте нас, ваших старых друзей: черкните строчку, другую. Чем только
могу быть полезен, я готов служить вам. Может быть, даже изменится и взгляд
ваш на жизнь, теперь немножко еще студенческий. Петербург для этого
прекрасный учитель. Напишите тогда... может быть, и придумаем что-нибудь
сделать.
Калинович очень хорошо понял, в какой огород кидал князь каменья, и
отвечал, что он считает за величайшее для себя одолжение это позволение
писать, а тем более право относиться с просьбою. Они расстались.
В сер
вероятности?
- Я никогда ничего не думал об этом и никогда ничего не замечал, -
отвечал сухо Калинович.
Князь покачал головой.
- Полноте, молодой человек! - начал он. - Вы слишком умны и слишком
прозорливы, чтоб сразу не понять те отношения, в какие с вами становятся
люди. Впрочем, если вы по каким-либо важным для вас причинам желали не
видеть и не замечать этого, в таком случае лучше прекратить наш разговор,
который ни к чему не поведет, а из меня сделает болтуна.
Проговоря это, князь замолчал; Калинович тоже ничего не возразил, и оба
они дошли молча до усадьбы.
VII
Результатом предыдущего разговора было то, что князь, несмотря на все
свое старание, никак не мог сохранить с Калиновичем по-прежнему ласковое и
любезное обращение; какая-то холодность и полувнимательная важность начала
проглядывать в каждом его слове. Тот сейчас же это заметил и на другой день
за чаем просил проводить его.
- А я думал, что вы еще у нас погостите, - проговорил князь и
переглянулся с княжной.
- Нет, мне нужно быть в городе, - отвечал Калинович.
- Жаль; но удерживать не смеем. Когда же вы, однако, думаете выехать?
- Я просил бы сегодня же.
- Зачем же сегодня? - возразил князь, но таким тоном, что Калинович еще
настоятельнее повторил:
- Мне необходимо сегодня.
Князь позвонил и приказал вошедшему лакею, чтоб приготовлен был фаэтон
четверней.
Молча прошел потом чайный завтрак, с окончанием которого Калинович
церемонно раскланялся с дамами, присовокупив, что он уже прощается. Княгиня
ласково и несколько раз кивнула ему головой, а княжна только слегка
наклонила свою прекрасную головку и тотчас же отвернулась в другую сторону.
На лице ее нельзя было прочитать в эти минуты никакого выражения.
Мистрисс Нетльбет присела.
- Adieu, monsieur! - произнес ле Гран, крепко сжимая ему руку.
Фаэтон между тем стоял уж у крыльца.
Калинович сошел в свою комнату и начал сбираться. Князь пришел его
проводить. Радушие и приветливость как будто бы снова возвратились к нему на
прощанье.
- Очень, очень вам благодарен, - говорил он, целуя и обнимая гостя.
Калинович с своей стороны благодарил за ласковый и обязательный прием.
- И пожалуйста, - продолжал князь, сжимая и не выпуская его руку, -
чтоб недавний наш разговор остался между нами.
Калинович просил, бога ради, не беспокоиться об этом, тем более что он
не будет иметь даже возможности разглашать этого разговора, потому что через
месяц, вероятно, совсем уедет в Петербург.
- А! Вы думаете в Петербург? - спросил князь совершенно простодушным
тоном и потом, все еще не выпуская руки Калиновича, продолжал: - С богом...
от души желаю вам всякого успеха и, если встретится какая-нибудь надобность,
не забывайте нас, ваших старых друзей: черкните строчку, другую. Чем только
могу быть полезен, я готов служить вам. Может быть, даже изменится и взгляд
ваш на жизнь, теперь немножко еще студенческий. Петербург для этого
прекрасный учитель. Напишите тогда... может быть, и придумаем что-нибудь
сделать.
Калинович очень хорошо понял, в какой огород кидал князь каменья, и
отвечал, что он считает за величайшее для себя одолжение это позволение
писать, а тем более право относиться с просьбою. Они расстались.
В сер