- Генточки, генточки! - кричал дурак, хлопая в ладони и прыгая на одной
ноге.
Стоявшие около него мальчишки с разинутыми ртами смотрели на ленты и
позументы в его руках.
Раздав все подарки, княжна вбежала по лестнице на террасу, подошла и
отцу и поцеловала его, вероятно, за то, что он дал ей случай сделать столько
добра. Вслед за тем были выставлены на столы три ведра вина, несколько
ушатов пива и принесено огромное количество пирогов. Подносить вино вышел
камердинер князя, во фраке и белом жилете. Облокотившись одною рукою на
стол, он обратился к ближайшей толпе:
- Эй, вы! Что ж стоите! Подходите!
Мужики переглядывались и не решались, кому начать.
- Что ж? Подходите! - повторил дворецкий.
Из толпы, наконец, вышел сухощавый, сгорбленный старик, в широком
решменском кафтане, низко подпоясанный и с отвислой пазухой. Это был один из
самых скупых и заправных мужиков князя, большой охотник выпить на чужой
счет, а на свой - никогда. Порешив с водкой, он подошел к пиву, взял обеими
руками налитую ендову, обдул пену и пил до тех пор, пока посинел, потом
захватил середки две пирога и, молча, не поднимая головы, поклонился и ушел.
Ободренные его примером, стали выходить и другие мужики. Из числа их обратил
только на себя некоторое внимание священников работник - шершавый, плечистый
малый, с совершенно плоским лицом, в поняве и лаптях, парень работящий, но
не из умных, так что счету даже не знал. Как вышел он из толпы, так все и
засмеялись; он тоже засмеялся и, выпив водки, поворотил было назад.
- А пива? - сказал ему дворецкий.
Парень воротился, выпил, не переводя дух, как небольшой стакан, целую
ендову. В толпе опять засмеялись. Он тоже засмеялся, махнул рукой и скрылся.
После мужиков следовала очередь баб. Никто не выходил.
- Подходите! - повторял несколько раз дворецкий.
- Палагея, матка, подходи; что стоишь? - раздалось, наконец, в толпе.
- Ой, нет, матонька! Другой год уж не пью, - отвечала Палагея.
- Полно-ка, полно, не пью, скрытный человек! - проговорила густым басом
высокая, с строгим выражением в лице, женщина и вышла первая. Выпив, она
поклонилась дворецкому.
- Князю надобно кланяться, - заметил тот.
- Ну, батюшка, дуры ведь мы: не знаем. Извини нас на том, - отвечала
баба и отошла.
Потом опять стали посылать Палагею. Она не шла.
- Да что нейдешь, модница?.. Чего не смеешь?.. О! Нате-ка вам ее! -
сказала лет тридцати пяти, развеселая, должно быть, бабенка и выпихнула
Палагею.
- Ой, согрешила! Что это за бабы баловницы! - проговорила Палагея;
впрочем, подошла к столу и, отпив из поднесенного ей стакана половину,
заморщилась и хотела возвратить его.
- Что ж, допивайте! - сказал ей дворецкий.
- Ой, сударь, не осилишь, пожалуй! - отвечала Палагея, однако осилила и
сверх этого еще выпила огромный ковш пива.
За Палагеей вышла веселая бабенка. Она залпом хватила стакан водки и
тут же подозрительно переглянулась с молодым княжеским поваренком.
К водке нашлась только еще одна охотница, полуслепая старушонка,
гладившая княжну по плечу. Ее подвела другая человеколюбивая баба.
- Поднеси, батюшка, баушке-то: пьет еще старая, - сказала она
дворецкому.
Тот подал. Старуха высосала водку с большим наслаждением, и, когда ей в
дрожащую руку всунули середку пирога, она стала креститься и бормот
ноге.
Стоявшие около него мальчишки с разинутыми ртами смотрели на ленты и
позументы в его руках.
Раздав все подарки, княжна вбежала по лестнице на террасу, подошла и
отцу и поцеловала его, вероятно, за то, что он дал ей случай сделать столько
добра. Вслед за тем были выставлены на столы три ведра вина, несколько
ушатов пива и принесено огромное количество пирогов. Подносить вино вышел
камердинер князя, во фраке и белом жилете. Облокотившись одною рукою на
стол, он обратился к ближайшей толпе:
- Эй, вы! Что ж стоите! Подходите!
Мужики переглядывались и не решались, кому начать.
- Что ж? Подходите! - повторил дворецкий.
Из толпы, наконец, вышел сухощавый, сгорбленный старик, в широком
решменском кафтане, низко подпоясанный и с отвислой пазухой. Это был один из
самых скупых и заправных мужиков князя, большой охотник выпить на чужой
счет, а на свой - никогда. Порешив с водкой, он подошел к пиву, взял обеими
руками налитую ендову, обдул пену и пил до тех пор, пока посинел, потом
захватил середки две пирога и, молча, не поднимая головы, поклонился и ушел.
Ободренные его примером, стали выходить и другие мужики. Из числа их обратил
только на себя некоторое внимание священников работник - шершавый, плечистый
малый, с совершенно плоским лицом, в поняве и лаптях, парень работящий, но
не из умных, так что счету даже не знал. Как вышел он из толпы, так все и
засмеялись; он тоже засмеялся и, выпив водки, поворотил было назад.
- А пива? - сказал ему дворецкий.
Парень воротился, выпил, не переводя дух, как небольшой стакан, целую
ендову. В толпе опять засмеялись. Он тоже засмеялся, махнул рукой и скрылся.
После мужиков следовала очередь баб. Никто не выходил.
- Подходите! - повторял несколько раз дворецкий.
- Палагея, матка, подходи; что стоишь? - раздалось, наконец, в толпе.
- Ой, нет, матонька! Другой год уж не пью, - отвечала Палагея.
- Полно-ка, полно, не пью, скрытный человек! - проговорила густым басом
высокая, с строгим выражением в лице, женщина и вышла первая. Выпив, она
поклонилась дворецкому.
- Князю надобно кланяться, - заметил тот.
- Ну, батюшка, дуры ведь мы: не знаем. Извини нас на том, - отвечала
баба и отошла.
Потом опять стали посылать Палагею. Она не шла.
- Да что нейдешь, модница?.. Чего не смеешь?.. О! Нате-ка вам ее! -
сказала лет тридцати пяти, развеселая, должно быть, бабенка и выпихнула
Палагею.
- Ой, согрешила! Что это за бабы баловницы! - проговорила Палагея;
впрочем, подошла к столу и, отпив из поднесенного ей стакана половину,
заморщилась и хотела возвратить его.
- Что ж, допивайте! - сказал ей дворецкий.
- Ой, сударь, не осилишь, пожалуй! - отвечала Палагея, однако осилила и
сверх этого еще выпила огромный ковш пива.
За Палагеей вышла веселая бабенка. Она залпом хватила стакан водки и
тут же подозрительно переглянулась с молодым княжеским поваренком.
К водке нашлась только еще одна охотница, полуслепая старушонка,
гладившая княжну по плечу. Ее подвела другая человеколюбивая баба.
- Поднеси, батюшка, баушке-то: пьет еще старая, - сказала она
дворецкому.
Тот подал. Старуха высосала водку с большим наслаждением, и, когда ей в
дрожащую руку всунули середку пирога, она стала креститься и бормот