, и, наконец, даже почтмейстер, упорно до того
молчавший, прислушавшись к разговору Четверикова с князем о Сибири, вдруг
обратился к сидевшему рядом с ним Калиновичу и проговорил:
- Один французский ученый сказал, что если б всю Европу переселить в
Сибирь, то и тогда в ней много бы места осталось.
Калинович улыбнулся и не нашел с своей стороны ничего возможным
возразить на это.
После стола князь пригласил всех на террасу, обращенную на двор. Вид с
нее открывался на три стороны: группы баб и девок тянулись по полям к
усадьбе, показываясь своими цветными головами из-за поднявшейся довольно уже
высоко ржи, или двигались, до половины выставившись, по нескошенным лугам.
Местами появлялись по две, по три сероватые и темноватые фигуры мужиков.
Красный двор, впрочем, уж кишел народом: бабы и девки, в ситцевых сарафанах,
в шелковых, а другие в парчовых душегрейках, в ярких платках, с бисерными и
стеклянными поднизями на лбах, ходили взводами.
Молодые ребята: форейтор предводительский и форейтор княжеский - качали
на маховой качели, вровень с перекладом, двух приезжих горничных девушек,
нарочно еще притряхивая доску, причем те всякий раз визжали. На круговой
качели, которую вертел скотник, упираясь грудью в вал, качались две поповны
и приказчица. Худощавый лакей генеральши стоял, прислонясь к стене, и с
самым грустным выражением в лице глядел на толпу, между тем как молоденький
предводительский лакей курил окурок сигары, отворачиваясь каждый раз
выпущать дым в угол, из опасения, чтоб не заметили господа. Посреди этой
толпы флегматически расхаживал, опустив голову и хвост, черный водолаз князя
и пугал баб и девок.
- Ой, девоньки! Глянь-ко, собачища-то какая! - говорили они, прижимаясь
друг к другу.
Князь, выйдя на террасу, поклонился всему народу и сказал что-то
глазами княжне. Она скрылась и чрез несколько минут вышла на красный двор,
ведя маленького брата за руку. За ней шли два лакея с огромными подносами,
на которых лежала целая гора пряников и куски лент и позументов. Сильфидой
показалась княжна Калиновичу, когда она стала мелькать в толпе и, раздавая
бабам и девкам пряники и ленты, говорила:
- Вот вам, миленькие, возьмите.
Нельзя сказать, чтоб все это принималось с особенным удовольствием или
с жадностью; девки, неторопливо беря, конфузились и краснели, а женщины
смеялись. Некоторые даже говорили:
- Что это, матушка-барышня, беспокоите себя понапрасну? Не за этим,
сударыня, ходим.
И только девчонка-сирота, в выбойчатом сарафане и босиком, торопливо
схватила пряники и сейчас же их съела, а позументы стала рассматривать и
ахать. Две старухи остановили княжну: одна из них, полуслепая, погладила ее
по плечу и, проговоря: "Вся в баушиньку пошла!" - заплакала.
Другая непременно требовала, чтоб маленький князек взял от нее
красненькое яичко. Тот не брал, но княжна разрешила ему и подала за это
старухе несколько горстей пряников. Та ухватила своей костлявою и загорелою
рукою кончики беленьких ее пальчиков и начала целовать. Сильно страдало при
этом чувство брезгливости в княжне, но она перенесла.
- Багышенка, гдай мне генточку! - кричал дурак из Спиридонова, с
скривленною набок головою и с вывернутою назад ступнею.
Княжна решительно уж не могла его видеть. Бросив ему целую связку лент,
она проворно отошла от него.
молчавший, прислушавшись к разговору Четверикова с князем о Сибири, вдруг
обратился к сидевшему рядом с ним Калиновичу и проговорил:
- Один французский ученый сказал, что если б всю Европу переселить в
Сибирь, то и тогда в ней много бы места осталось.
Калинович улыбнулся и не нашел с своей стороны ничего возможным
возразить на это.
После стола князь пригласил всех на террасу, обращенную на двор. Вид с
нее открывался на три стороны: группы баб и девок тянулись по полям к
усадьбе, показываясь своими цветными головами из-за поднявшейся довольно уже
высоко ржи, или двигались, до половины выставившись, по нескошенным лугам.
Местами появлялись по две, по три сероватые и темноватые фигуры мужиков.
Красный двор, впрочем, уж кишел народом: бабы и девки, в ситцевых сарафанах,
в шелковых, а другие в парчовых душегрейках, в ярких платках, с бисерными и
стеклянными поднизями на лбах, ходили взводами.
Молодые ребята: форейтор предводительский и форейтор княжеский - качали
на маховой качели, вровень с перекладом, двух приезжих горничных девушек,
нарочно еще притряхивая доску, причем те всякий раз визжали. На круговой
качели, которую вертел скотник, упираясь грудью в вал, качались две поповны
и приказчица. Худощавый лакей генеральши стоял, прислонясь к стене, и с
самым грустным выражением в лице глядел на толпу, между тем как молоденький
предводительский лакей курил окурок сигары, отворачиваясь каждый раз
выпущать дым в угол, из опасения, чтоб не заметили господа. Посреди этой
толпы флегматически расхаживал, опустив голову и хвост, черный водолаз князя
и пугал баб и девок.
- Ой, девоньки! Глянь-ко, собачища-то какая! - говорили они, прижимаясь
друг к другу.
Князь, выйдя на террасу, поклонился всему народу и сказал что-то
глазами княжне. Она скрылась и чрез несколько минут вышла на красный двор,
ведя маленького брата за руку. За ней шли два лакея с огромными подносами,
на которых лежала целая гора пряников и куски лент и позументов. Сильфидой
показалась княжна Калиновичу, когда она стала мелькать в толпе и, раздавая
бабам и девкам пряники и ленты, говорила:
- Вот вам, миленькие, возьмите.
Нельзя сказать, чтоб все это принималось с особенным удовольствием или
с жадностью; девки, неторопливо беря, конфузились и краснели, а женщины
смеялись. Некоторые даже говорили:
- Что это, матушка-барышня, беспокоите себя понапрасну? Не за этим,
сударыня, ходим.
И только девчонка-сирота, в выбойчатом сарафане и босиком, торопливо
схватила пряники и сейчас же их съела, а позументы стала рассматривать и
ахать. Две старухи остановили княжну: одна из них, полуслепая, погладила ее
по плечу и, проговоря: "Вся в баушиньку пошла!" - заплакала.
Другая непременно требовала, чтоб маленький князек взял от нее
красненькое яичко. Тот не брал, но княжна разрешила ему и подала за это
старухе несколько горстей пряников. Та ухватила своей костлявою и загорелою
рукою кончики беленьких ее пальчиков и начала целовать. Сильно страдало при
этом чувство брезгливости в княжне, но она перенесла.
- Багышенка, гдай мне генточку! - кричал дурак из Спиридонова, с
скривленною набок головою и с вывернутою назад ступнею.
Княжна решительно уж не могла его видеть. Бросив ему целую связку лент,
она проворно отошла от него.