ать
молитву.
После нее стали подходить только к пиву, которому зато и давали себя
знать: иная баба была и росту не более двух аршин, а выпивала почти осьмушку
ведра.
Забродивший слегка в головах хмель развернул чувство удовольствия.
Толпа одушевилась: говор и песни послышались в разных местах. Составился
хоровод, и в средине его начала выхаживать, помахивая платочком и постукивая
босовиками, веселая бабенка, а перед ней принялся откалывать вприсядку, как
будто жалованье за то получал, княжеский поваренок.
Гораздо подалее, почти у самых сараев, собралось несколько мужиков и
запели хором. Всех их покрыл запевало, который залился таким высоким и
чистейшим подголоском, что даже сидевшие на террасе господа стали
прислушиваться.
- C'est charmant, - проговорил князь, обращаясь к толстяку.
- Oui, - отвечал тот.
- Интересно знать, кто это такой? - сказал князь, вслушиваясь еще
внимательнее.
- Это мой кучер, ваше сиятельство, - сказал, вскакивая, становой
пристав.
- Прекрасно, прекрасно! - проговорил князь.
Становой самодовольно улыбнулся.
- Больше за голос и держу ваше сиятельство; немец по фамилии, а люблю
русские песни, - проговорил он.
- Прекрасно, прекрасно! - повторил князь. - Только надобно бы его сюда
поближе, - отнесся он к Четверикову.
- Oui! - отвечал тот.
- Сейчас, ваше сиятельство, - подхватил становой и убежал.
Через несколько минут он подвел запевалу к террасе. По желанию всех тот
запел "Лучинушку". Вся задушевная тоска этой песни так и послышалась и
почуялась в каждом переливе его голоса.
Княгиня, княжна и Полина уставили на певца свои лорнеты. М-r ле Гран
вставил в глаз стеклышко: всем хотелось видеть, каков он собой. Оказалось,
что это был белокурый парень с большими голубыми глазами, но и только.
- Какое прекрасное лицо! - отнеслась Полина к Калиновичу.
- Да, - едва нашелся тот отвечать.
Его занимало в эти минуты совершенно другое: княжна стояла к нему
боком, и он, желая испытать силу воли своей над ней, магнетизировал ее
глазами, усиленно сосредоточиваясь на одном желании, чтоб она взглянула на
него: и княжна, действительно, вдруг, как бы невольно, повертывала головку
и, приподняв опущенные ресницы, взглядывала в его сторону, потом слегка
улыбалась и снова отворачивалась. Это повторялось несколько раз.
Когда певец кончил, княгиня первая захлопала ему потихоньку, а за ней и
все прочие. Толстяк, сверх того, бросил ему десять рублей серебром, князь
тоже десять, предводитель - три и так далее. Малый и не понимал, что это
такое делается.
- Подбирай деньги-то! Что, дурак, смотришь? - шепнул ему стоявший около
становой.
- Понравилось, видно, вам? - отнесся инвалидный начальник к
почтмейстеру, который с глубоким вниманием и зажав глаза слушал певца.
- Пение душевное... - отвечал тот.
- То-то пение душевное; дали бы ему что-нибудь! - подхватил инвалидный
начальник, подмигнув судье.
Почтмейстер вместо ответа поднял только через крышу глаза на небо и
проговорил: "О господи помилуй, господи помилуй!"
Музыканты генеральши в это время подали в зале сигнал к танцам, и все
общество возвратилось в комнаты. Князь, Четвериков и предводитель составили
в гостиной довольно серьезную партию в преферанс, а судья, исправник и
винный пристав в дешевенькую.
молитву.
После нее стали подходить только к пиву, которому зато и давали себя
знать: иная баба была и росту не более двух аршин, а выпивала почти осьмушку
ведра.
Забродивший слегка в головах хмель развернул чувство удовольствия.
Толпа одушевилась: говор и песни послышались в разных местах. Составился
хоровод, и в средине его начала выхаживать, помахивая платочком и постукивая
босовиками, веселая бабенка, а перед ней принялся откалывать вприсядку, как
будто жалованье за то получал, княжеский поваренок.
Гораздо подалее, почти у самых сараев, собралось несколько мужиков и
запели хором. Всех их покрыл запевало, который залился таким высоким и
чистейшим подголоском, что даже сидевшие на террасе господа стали
прислушиваться.
- C'est charmant, - проговорил князь, обращаясь к толстяку.
- Oui, - отвечал тот.
- Интересно знать, кто это такой? - сказал князь, вслушиваясь еще
внимательнее.
- Это мой кучер, ваше сиятельство, - сказал, вскакивая, становой
пристав.
- Прекрасно, прекрасно! - проговорил князь.
Становой самодовольно улыбнулся.
- Больше за голос и держу ваше сиятельство; немец по фамилии, а люблю
русские песни, - проговорил он.
- Прекрасно, прекрасно! - повторил князь. - Только надобно бы его сюда
поближе, - отнесся он к Четверикову.
- Oui! - отвечал тот.
- Сейчас, ваше сиятельство, - подхватил становой и убежал.
Через несколько минут он подвел запевалу к террасе. По желанию всех тот
запел "Лучинушку". Вся задушевная тоска этой песни так и послышалась и
почуялась в каждом переливе его голоса.
Княгиня, княжна и Полина уставили на певца свои лорнеты. М-r ле Гран
вставил в глаз стеклышко: всем хотелось видеть, каков он собой. Оказалось,
что это был белокурый парень с большими голубыми глазами, но и только.
- Какое прекрасное лицо! - отнеслась Полина к Калиновичу.
- Да, - едва нашелся тот отвечать.
Его занимало в эти минуты совершенно другое: княжна стояла к нему
боком, и он, желая испытать силу воли своей над ней, магнетизировал ее
глазами, усиленно сосредоточиваясь на одном желании, чтоб она взглянула на
него: и княжна, действительно, вдруг, как бы невольно, повертывала головку
и, приподняв опущенные ресницы, взглядывала в его сторону, потом слегка
улыбалась и снова отворачивалась. Это повторялось несколько раз.
Когда певец кончил, княгиня первая захлопала ему потихоньку, а за ней и
все прочие. Толстяк, сверх того, бросил ему десять рублей серебром, князь
тоже десять, предводитель - три и так далее. Малый и не понимал, что это
такое делается.
- Подбирай деньги-то! Что, дурак, смотришь? - шепнул ему стоявший около
становой.
- Понравилось, видно, вам? - отнесся инвалидный начальник к
почтмейстеру, который с глубоким вниманием и зажав глаза слушал певца.
- Пение душевное... - отвечал тот.
- То-то пение душевное; дали бы ему что-нибудь! - подхватил инвалидный
начальник, подмигнув судье.
Почтмейстер вместо ответа поднял только через крышу глаза на небо и
проговорил: "О господи помилуй, господи помилуй!"
Музыканты генеральши в это время подали в зале сигнал к танцам, и все
общество возвратилось в комнаты. Князь, Четвериков и предводитель составили
в гостиной довольно серьезную партию в преферанс, а судья, исправник и
винный пристав в дешевенькую.