ющего их. Таким образом, г.Авдееву, - как автору, а не читателю своего
романа, - принадлежит, собственно, адская экскурсия. На ней-то именно мы и
намерены по этой причине остановиться.
Экскурсия начинается с того, что герой Комлев, будто бы влюбленный в
Наташу, на предложение ее мужа устроить дело посредством развода и
предоставления ей свободы располагать собою отвечает, что это было бы
напрасно. "Я не женюсь на ней", - говорит он. Читатель, конечно, знает, что
Комлев лично - человек свободный, не зависящий ни от чьей посторонней воли,
ни от какого обязательства, ни от какой клятвы перед другою женщиною; ему
даже ни одна цыганка не предсказывала, что женитьба принесет ему несчастие;
имущественно он человек обеспеченный, да Наташа ничего и не потребовала бы
от него благодаря тому обстоятельству, что у нее "наследственное есть";
стало быть, внешних препятствий к достижению того, что называют счастливой
любовью, для Комлева не существует; влюблен он, если верить г.Авдееву, до
всякого безумия, до разбития лба об стену. "Я не могу ждать долее; я разобью
себе голову", - пишет он Наташе. И при всем этом он все-таки наотрез
отказывается сделать свое и ее счастье, если бы счастье это обусловливалось
женитьбой. Что за страшное дело - эта женитьба и что, собственно, в ней есть
такою в сравнении с чем разбитие лба было бы желательною вещью? Для
обыкновенной рассудительности тут представляется колоссальная путаница.
Желать так сильно, чтобы не бояться потери жизни, и добиваться так слабо,
чтобы бояться женитьбы - значит все то же, что бежать, сломя голову,
медленным шагом. Разбитие лба имеет прямым своим последствием, без сомнения,
самое громадное зло, какое только есть, было и будет известно на обитаемой
нами планете; обладание любимой женщиной составляет одно из величайших благ
нашего существования. Нужно иметь особенную шишку на голове, чтобы из этих
двух вещей не отвергнуть ту, которая так отвратительна. И однако ж Комлев
выбирает именно отвратительную, как будто у него действительно есть такая
шишка: блаженство разбития лба он предпочитает обладанию своей Наташей
посредством женитьбы. Что же такое в этой женитьбе, чтобы для избежания
счастия, достижимого при ее посредстве, стоило убивать себя? А крайний
результат логики Комлева действительно должен бы быть таков, если бы на
месте Соковлина был настоящий человек, а не одно только описание смутного
подобия его. Предубеждения могут быть разные; можно быть предубежденным
против женитьбы, можно быть предубежденным и в обратном смысле: но желать
соединения с любимой женщиной именно тем способом, которым мы предубеждены,
а в противном случае разбивать себе голову просто нечеловечески глупо, даже
в романе. Так точно выходит это и у г.Авдеева. Доказать это мы в некоторой
мере предоставим самому г.Авдееву в следующей сцене между двумя подобиями
людей: мужа и соискателя его места; это самая важная страница во всем
романе; в ней вся теория романа, стало быть, и ключ к объяснению могучего
предубеждения Комлева. Сцену эту читатель, может быть, и без того помнит, да
ведь, вероятно, не наизусть?
Жена мне сказала, - начал Соковлин тихо и медленно, - что вы любите
друг друга... Вы можете из этого заключить, что она не принадлежит к тем
женщинам, которые любят и мужа и любовника, или терпят одного при другом. Я
романа, - принадлежит, собственно, адская экскурсия. На ней-то именно мы и
намерены по этой причине остановиться.
Экскурсия начинается с того, что герой Комлев, будто бы влюбленный в
Наташу, на предложение ее мужа устроить дело посредством развода и
предоставления ей свободы располагать собою отвечает, что это было бы
напрасно. "Я не женюсь на ней", - говорит он. Читатель, конечно, знает, что
Комлев лично - человек свободный, не зависящий ни от чьей посторонней воли,
ни от какого обязательства, ни от какой клятвы перед другою женщиною; ему
даже ни одна цыганка не предсказывала, что женитьба принесет ему несчастие;
имущественно он человек обеспеченный, да Наташа ничего и не потребовала бы
от него благодаря тому обстоятельству, что у нее "наследственное есть";
стало быть, внешних препятствий к достижению того, что называют счастливой
любовью, для Комлева не существует; влюблен он, если верить г.Авдееву, до
всякого безумия, до разбития лба об стену. "Я не могу ждать долее; я разобью
себе голову", - пишет он Наташе. И при всем этом он все-таки наотрез
отказывается сделать свое и ее счастье, если бы счастье это обусловливалось
женитьбой. Что за страшное дело - эта женитьба и что, собственно, в ней есть
такою в сравнении с чем разбитие лба было бы желательною вещью? Для
обыкновенной рассудительности тут представляется колоссальная путаница.
Желать так сильно, чтобы не бояться потери жизни, и добиваться так слабо,
чтобы бояться женитьбы - значит все то же, что бежать, сломя голову,
медленным шагом. Разбитие лба имеет прямым своим последствием, без сомнения,
самое громадное зло, какое только есть, было и будет известно на обитаемой
нами планете; обладание любимой женщиной составляет одно из величайших благ
нашего существования. Нужно иметь особенную шишку на голове, чтобы из этих
двух вещей не отвергнуть ту, которая так отвратительна. И однако ж Комлев
выбирает именно отвратительную, как будто у него действительно есть такая
шишка: блаженство разбития лба он предпочитает обладанию своей Наташей
посредством женитьбы. Что же такое в этой женитьбе, чтобы для избежания
счастия, достижимого при ее посредстве, стоило убивать себя? А крайний
результат логики Комлева действительно должен бы быть таков, если бы на
месте Соковлина был настоящий человек, а не одно только описание смутного
подобия его. Предубеждения могут быть разные; можно быть предубежденным
против женитьбы, можно быть предубежденным и в обратном смысле: но желать
соединения с любимой женщиной именно тем способом, которым мы предубеждены,
а в противном случае разбивать себе голову просто нечеловечески глупо, даже
в романе. Так точно выходит это и у г.Авдеева. Доказать это мы в некоторой
мере предоставим самому г.Авдееву в следующей сцене между двумя подобиями
людей: мужа и соискателя его места; это самая важная страница во всем
романе; в ней вся теория романа, стало быть, и ключ к объяснению могучего
предубеждения Комлева. Сцену эту читатель, может быть, и без того помнит, да
ведь, вероятно, не наизусть?
Жена мне сказала, - начал Соковлин тихо и медленно, - что вы любите
друг друга... Вы можете из этого заключить, что она не принадлежит к тем
женщинам, которые любят и мужа и любовника, или терпят одного при другом. Я