уть
в самое царство мертвецов он не отваживается. Творец латинской эпопеи не
останавливается перед этими ужасами: он ставит своего героя в
непосредственное общение с другим миром, и он даже чувствует, что это одно
из самых обязательных условий его поэмы". - Вот какого мнения гениальный
критик о так называемых заимствованиях или подражании, продолжает нам может
быть на самом деле существующий антагонист. Г-н Авдеев, конечно, не
Виргилий, но никто не может спорить, что по отношению к своим
предшественникам у него тоже достало смелости войти в самый ад{551}, меж тем
как они останавливались только у его входа. Кто виноват? - спрашивает один
из этих предшественников{551}, да так и оставляет этот будто бы трудный
вопрос без всякого решения. Г-н Авдеев, как человек рассудительный, напал на
мысль, что ларчик открывается просто; он так непосредственно относится к
своему предмету, что трудный вопрос отстраняется сам собою, даже не получает
возможности возникнуть. И какой простой прием употребляет для этого автор
"Подводного камня"! Он просто рассказывает нормальное поведение своих
персонажей, действующих по таким же неотвратимым законам судьбы и природы,
по каким солнечная сторона Невского проспекта привлекает вечерних
посетителей и посетительниц, а магнит притягивает железо.
Что сказать против такой апологии? Высказанные здесь мысли
действительно принадлежат гениальному критику, и г.Авдеев, по сравнению с
своими литературными предшественниками, на самом деле осмелился войти в
самый ад. Этого мало, в самом аду он открывает новый круг, который не был
известен ни римскому маэстро, ни его итальянскому последователю. Со времени
этих отдаленных от нас писателей цивилизация тоже не стояла, как не стояла
до них; нужно было также идти за нею, - и Дидона г.Авдеева уже не знает
никаких угрызений; касательно optatos hymenoeos она самым крайним образом
расходится во вкусах с карфагенской царицей. При таком положения дела
оспаривать во что бы то ни стало всякую самостоятельную изобретательность у
г.Авдеева было бы неделикатно; но в то же время все-таки было бы
несправедливо не заметить, что, ощутивши в себе смелость сойти в ад,
г.Авдеев вплоть до самого входа в него держался за чужие фалды. Это до такой
степени не подлежит сомнению, что если бы он свою героиню заставил остаться
верной своему долгу жены и матери, сделав из этого обстоятельства для нее
трагическое положение, или окончил свой роман бракоразводным делом, то его
ни один журнал не решился бы напечатать, как вещь, и в том и в другом случае
однажды уже напечатанную, никем из читающих еще не позабытую и многими
доселе любимую. Брать чужие вымыслы, чтобы производить над ними новые
комбинации, брать положения, придуманные другими, чтобы упражняться над ними
в стилистике, - это гораздо более, чем техника: это просто чужой ум, чужое
воображение. Через это мы вовсе не хотим сказать, чтобы вымыслы чужого ума и
создания, чужого воображения не составляли нашего законного наследства; мы
хотим сказать только, что они не составляют ничьего исключительного
наследства и что роман г.Авдеева, состоящий из двух частей, за отчислением
из него последней половины второй части, в остальных трех четвертях
составляет такую же собственность г.Авдеева, как и пишущего эти строки и
чита
в самое царство мертвецов он не отваживается. Творец латинской эпопеи не
останавливается перед этими ужасами: он ставит своего героя в
непосредственное общение с другим миром, и он даже чувствует, что это одно
из самых обязательных условий его поэмы". - Вот какого мнения гениальный
критик о так называемых заимствованиях или подражании, продолжает нам может
быть на самом деле существующий антагонист. Г-н Авдеев, конечно, не
Виргилий, но никто не может спорить, что по отношению к своим
предшественникам у него тоже достало смелости войти в самый ад{551}, меж тем
как они останавливались только у его входа. Кто виноват? - спрашивает один
из этих предшественников{551}, да так и оставляет этот будто бы трудный
вопрос без всякого решения. Г-н Авдеев, как человек рассудительный, напал на
мысль, что ларчик открывается просто; он так непосредственно относится к
своему предмету, что трудный вопрос отстраняется сам собою, даже не получает
возможности возникнуть. И какой простой прием употребляет для этого автор
"Подводного камня"! Он просто рассказывает нормальное поведение своих
персонажей, действующих по таким же неотвратимым законам судьбы и природы,
по каким солнечная сторона Невского проспекта привлекает вечерних
посетителей и посетительниц, а магнит притягивает железо.
Что сказать против такой апологии? Высказанные здесь мысли
действительно принадлежат гениальному критику, и г.Авдеев, по сравнению с
своими литературными предшественниками, на самом деле осмелился войти в
самый ад. Этого мало, в самом аду он открывает новый круг, который не был
известен ни римскому маэстро, ни его итальянскому последователю. Со времени
этих отдаленных от нас писателей цивилизация тоже не стояла, как не стояла
до них; нужно было также идти за нею, - и Дидона г.Авдеева уже не знает
никаких угрызений; касательно optatos hymenoeos она самым крайним образом
расходится во вкусах с карфагенской царицей. При таком положения дела
оспаривать во что бы то ни стало всякую самостоятельную изобретательность у
г.Авдеева было бы неделикатно; но в то же время все-таки было бы
несправедливо не заметить, что, ощутивши в себе смелость сойти в ад,
г.Авдеев вплоть до самого входа в него держался за чужие фалды. Это до такой
степени не подлежит сомнению, что если бы он свою героиню заставил остаться
верной своему долгу жены и матери, сделав из этого обстоятельства для нее
трагическое положение, или окончил свой роман бракоразводным делом, то его
ни один журнал не решился бы напечатать, как вещь, и в том и в другом случае
однажды уже напечатанную, никем из читающих еще не позабытую и многими
доселе любимую. Брать чужие вымыслы, чтобы производить над ними новые
комбинации, брать положения, придуманные другими, чтобы упражняться над ними
в стилистике, - это гораздо более, чем техника: это просто чужой ум, чужое
воображение. Через это мы вовсе не хотим сказать, чтобы вымыслы чужого ума и
создания, чужого воображения не составляли нашего законного наследства; мы
хотим сказать только, что они не составляют ничьего исключительного
наследства и что роман г.Авдеева, состоящий из двух частей, за отчислением
из него последней половины второй части, в остальных трех четвертях
составляет такую же собственность г.Авдеева, как и пишущего эти строки и
чита