литераторами, людьми большею частию консервативными, так
много вдруг явилось таких, которые отзываются на голос времени. Г-н Авдеев
отнесся притом к этой значительной задаче совершенно по-своему, иначе, чем
оба предшествовавшие ему писатели, из которых один остановился пред нею, как
перед китайскою стеною, не предложивши никакого решения, а другой порешил ее
по китайскому кодексу десяти тысяч церемоний - законным расторжением
законного брака и столь же законным вступлением в другой законный брак. В
мыслительной способности г.Авдеева совершился процесс такого рода: если
любовь - чувство непроизвольное, столь же мало зависящее от нашей воли, как,
например, ощущение голода, и если она - в высочайшей мере чувство законное,
вследствие этой самой непроизвольности, то никакая санкция этого чувства не
должна представлять для него никаких затруднений. Признавать за этой
санкцией какие-нибудь обязанности и основывать на ней какие-нибудь
требования так же неразумно, как желать, например, теплого снега или
холодного огня; а не признавать за ней никаких обязанностей и стеснять себя
ее условной важностью - значит поступить нисколько не благоразумнее, чем
поступают раскольники, известные под именем хлыстовцев, которые бичуют
собственными руками свое тело для спасения будто бы души своей. Этим смелым
выводом (продолжает наш воображаемый возражатель) г.Авдеев, может быть,
кому-нибудь и обязан, только уж никак не тем произведениям, в подражании
которым его обвиняют. Да и что значит самое это слово подражание?
Последующий писатель есть законный наследник умственного капитала всех своих
предшественников, наследник на том же самом праве, по которому он говорит на
своем природном языке и, не беспокоясь об изобретении новых букв, пользуется
употребительной в его отечестве азбукой. К положению г.Авдеева, и вообще к
положению всякого передового писателя, в значительной степени применяется
то, что один из сильнейших мыслителей нашего времени{549} высказал в защиту
любимого им Виргилия, чуть не две тысячи лет обвиняемого в подражании будто
бы Гомеру. "Я краснею, - говорит этот гениальный мыслитель, - я закрываю
лицо свое, когда мне говорят о воровстве или подражаниях Виргилия: так
стыдно бывает мне за новейшую критику. Наши аристархи, потерявши из виду
цель "Энеиды", ни слова не понимая в ее историческом смысле, в ее социальной
необходимости, в ее политическом и религиозном значении, воображают, будто
эти десять тысяч стихов не более, как упражнение в версификации. Они
открыли, что расположение первых четырех песен отзывается явным подражанием
соответствующим песням Одиссеи; то же самое замечают они относительно
описания игр и Энеева щита в пятой песне; они отыскали пропасть сравнений,
стихов и полустиший, будто целиком переведенных из "Илиады". Одним словом,
они приняли за сущность поэмы то, что, собственно, я называю техникой; и так
как они ничего не смыслят далее этой техники, то и произнесли с свойственною
им докторальностью, что Виргилий создал не более, как подражательное
произведение, что пальма изобретения и оригинальности принадлежит певцу
Ахиллеса. Они не понимают, какой незаслуженной обидой подобный упрек считал
для себя Виргилий, сказавший по этому поводу, что ему гораздо легче было бы
украсть у Геркулеса его палицу, чем хоть один стих у Гомера. Странно, что
Вирги
много вдруг явилось таких, которые отзываются на голос времени. Г-н Авдеев
отнесся притом к этой значительной задаче совершенно по-своему, иначе, чем
оба предшествовавшие ему писатели, из которых один остановился пред нею, как
перед китайскою стеною, не предложивши никакого решения, а другой порешил ее
по китайскому кодексу десяти тысяч церемоний - законным расторжением
законного брака и столь же законным вступлением в другой законный брак. В
мыслительной способности г.Авдеева совершился процесс такого рода: если
любовь - чувство непроизвольное, столь же мало зависящее от нашей воли, как,
например, ощущение голода, и если она - в высочайшей мере чувство законное,
вследствие этой самой непроизвольности, то никакая санкция этого чувства не
должна представлять для него никаких затруднений. Признавать за этой
санкцией какие-нибудь обязанности и основывать на ней какие-нибудь
требования так же неразумно, как желать, например, теплого снега или
холодного огня; а не признавать за ней никаких обязанностей и стеснять себя
ее условной важностью - значит поступить нисколько не благоразумнее, чем
поступают раскольники, известные под именем хлыстовцев, которые бичуют
собственными руками свое тело для спасения будто бы души своей. Этим смелым
выводом (продолжает наш воображаемый возражатель) г.Авдеев, может быть,
кому-нибудь и обязан, только уж никак не тем произведениям, в подражании
которым его обвиняют. Да и что значит самое это слово подражание?
Последующий писатель есть законный наследник умственного капитала всех своих
предшественников, наследник на том же самом праве, по которому он говорит на
своем природном языке и, не беспокоясь об изобретении новых букв, пользуется
употребительной в его отечестве азбукой. К положению г.Авдеева, и вообще к
положению всякого передового писателя, в значительной степени применяется
то, что один из сильнейших мыслителей нашего времени{549} высказал в защиту
любимого им Виргилия, чуть не две тысячи лет обвиняемого в подражании будто
бы Гомеру. "Я краснею, - говорит этот гениальный мыслитель, - я закрываю
лицо свое, когда мне говорят о воровстве или подражаниях Виргилия: так
стыдно бывает мне за новейшую критику. Наши аристархи, потерявши из виду
цель "Энеиды", ни слова не понимая в ее историческом смысле, в ее социальной
необходимости, в ее политическом и религиозном значении, воображают, будто
эти десять тысяч стихов не более, как упражнение в версификации. Они
открыли, что расположение первых четырех песен отзывается явным подражанием
соответствующим песням Одиссеи; то же самое замечают они относительно
описания игр и Энеева щита в пятой песне; они отыскали пропасть сравнений,
стихов и полустиший, будто целиком переведенных из "Илиады". Одним словом,
они приняли за сущность поэмы то, что, собственно, я называю техникой; и так
как они ничего не смыслят далее этой техники, то и произнесли с свойственною
им докторальностью, что Виргилий создал не более, как подражательное
произведение, что пальма изобретения и оригинальности принадлежит певцу
Ахиллеса. Они не понимают, какой незаслуженной обидой подобный упрек считал
для себя Виргилий, сказавший по этому поводу, что ему гораздо легче было бы
украсть у Геркулеса его палицу, чем хоть один стих у Гомера. Странно, что
Вирги