лия, к довершению всего, до сих пор еще не обвинили за то, что он писал
тем же гекзаметром, сочетанием долгих и коротких слогов... Я, с своей
стороны, между двумя великими поэтами вижу другое отношение; я нахожу, что
они настолько отличаются один от другого, насколько могут лишь отличаться
два столетия, разделенные промежутком тысячи лет. Нужно быть слепым, чтобы
не заметить этого, и нужно быть помешанным, чтобы смешивать такие вещи. Для
убеждения в этом достаточно одной сколько-нибудь существенной параллели.
Такую параллель я нахожу между Андромахой и Бризеидой Гомера и между
Лавинией и Дидоной Виргилия. Нет ничего ни более прекрасного, ни более
трогательного, ни более исполненного поэзии, как прощание Гектора и
Андромахи. Я желал бы моим красноречивым удивлением хоть что-нибудь
прибавить к столь справедливо заслуженному удивлению тридцати столетий. Что
мог сделать Виргилий лучшего? Ничего. Идеальнейшая сторона человеческой
жизни, какую представляет собою законная супружеская любовь, безраздельно
принадлежит Гомеру: в этом отношении после него ничего нельзя сделать.
Разлука Бризеиды тоже довольно трогательна; но так как ее положение, хотя и
допускаемое греческими правами, гораздо ниже и щекотливее, то этот эпизод
решительно не выдерживает никакого сравнения с первым. Общий тон "Илиады"
возвышается или понижается сообразно естественной красоте вещей: это закон
греческого поэта. Все нечистое, необлагороженное, безобразное или возбуждает
в нем насмешку, или отталкивает его. - Но цивилизация шла вперед; нужно было
идти за нею. - Что делает Виргилий? Он овладевает именно этим низшим,
щекотливым положением Бризеиды, этою терпимою, но не узаконенною любовию,
овладевает не для того, чтобы поднять ее до высоты и торжественности брака
(новый поэт не преминул бы это сделать), не для того, чтобы превознести
конкубинат на счет законного сожительства; - нет, но для того, чтобы,
воспользовавшись всем, что только страсть и угрызения представляют самого
трогательного, трагичного и вместе идеального, показать через это огромную
бездну, которая разделяет достославную светлость супруги от наслаждений
подспудной любви. Виргилий как бы скрадывает свою Лавинию, эту трижды
непорочную супругу; он выводит на сцену любовницу одного дня, которую боги
признали недостойной супружества. Если Дидона плачет и сокрушается, обвиняя
сача себя, то она плачет и сокрушается не о своих погибших наслаждениях, как
какая-нибудь любовница Абелярда; она горюет о невозможности брака, о котором
смела мечтать в своем безумии; она убивается per optatos hymenoeos, - о
вожделенном супружестве. Какое нам дело до того, что Дидона напоминает
Бризеиду, что даже самую любовь Энея и Дидоны первый воспел какой-то
Аполлоний Родосский? Мы видим новые общественные комбинации, новые идеи,
новые представления, вдохновенную, пророческую дерзость, которая любит
останавливаться именно на том, пред чем греческий поэт отступал из страха
иль по брюзгливости... Следуя народной легенде, Орфей, Геркулес, Тезей и
Пиритой, один за другим, отправлялись в ад - кто для возвращения своей
милой, кто для освобождения друга. Гомер знал эти басни и не воспользовался
ими: он не сводил в ад ни одного из своих героев. Улисс в Одиссее вызывает
души умерших на краю рва, в который он влил жертвенной крови, но проникн
тем же гекзаметром, сочетанием долгих и коротких слогов... Я, с своей
стороны, между двумя великими поэтами вижу другое отношение; я нахожу, что
они настолько отличаются один от другого, насколько могут лишь отличаться
два столетия, разделенные промежутком тысячи лет. Нужно быть слепым, чтобы
не заметить этого, и нужно быть помешанным, чтобы смешивать такие вещи. Для
убеждения в этом достаточно одной сколько-нибудь существенной параллели.
Такую параллель я нахожу между Андромахой и Бризеидой Гомера и между
Лавинией и Дидоной Виргилия. Нет ничего ни более прекрасного, ни более
трогательного, ни более исполненного поэзии, как прощание Гектора и
Андромахи. Я желал бы моим красноречивым удивлением хоть что-нибудь
прибавить к столь справедливо заслуженному удивлению тридцати столетий. Что
мог сделать Виргилий лучшего? Ничего. Идеальнейшая сторона человеческой
жизни, какую представляет собою законная супружеская любовь, безраздельно
принадлежит Гомеру: в этом отношении после него ничего нельзя сделать.
Разлука Бризеиды тоже довольно трогательна; но так как ее положение, хотя и
допускаемое греческими правами, гораздо ниже и щекотливее, то этот эпизод
решительно не выдерживает никакого сравнения с первым. Общий тон "Илиады"
возвышается или понижается сообразно естественной красоте вещей: это закон
греческого поэта. Все нечистое, необлагороженное, безобразное или возбуждает
в нем насмешку, или отталкивает его. - Но цивилизация шла вперед; нужно было
идти за нею. - Что делает Виргилий? Он овладевает именно этим низшим,
щекотливым положением Бризеиды, этою терпимою, но не узаконенною любовию,
овладевает не для того, чтобы поднять ее до высоты и торжественности брака
(новый поэт не преминул бы это сделать), не для того, чтобы превознести
конкубинат на счет законного сожительства; - нет, но для того, чтобы,
воспользовавшись всем, что только страсть и угрызения представляют самого
трогательного, трагичного и вместе идеального, показать через это огромную
бездну, которая разделяет достославную светлость супруги от наслаждений
подспудной любви. Виргилий как бы скрадывает свою Лавинию, эту трижды
непорочную супругу; он выводит на сцену любовницу одного дня, которую боги
признали недостойной супружества. Если Дидона плачет и сокрушается, обвиняя
сача себя, то она плачет и сокрушается не о своих погибших наслаждениях, как
какая-нибудь любовница Абелярда; она горюет о невозможности брака, о котором
смела мечтать в своем безумии; она убивается per optatos hymenoeos, - о
вожделенном супружестве. Какое нам дело до того, что Дидона напоминает
Бризеиду, что даже самую любовь Энея и Дидоны первый воспел какой-то
Аполлоний Родосский? Мы видим новые общественные комбинации, новые идеи,
новые представления, вдохновенную, пророческую дерзость, которая любит
останавливаться именно на том, пред чем греческий поэт отступал из страха
иль по брюзгливости... Следуя народной легенде, Орфей, Геркулес, Тезей и
Пиритой, один за другим, отправлялись в ад - кто для возвращения своей
милой, кто для освобождения друга. Гомер знал эти басни и не воспользовался
ими: он не сводил в ад ни одного из своих героев. Улисс в Одиссее вызывает
души умерших на краю рва, в который он влил жертвенной крови, но проникн