л с меня одеяло и урезонивал меня:
- Перестаньте баловать-то!.. Надевайте сапожки-то!.. Мне стряпать пора.
- Я сегодня приду к тебе в кухню, приду... приду... - напевал я.
- Я сегодня не в кухне стряпаю, а у бабушки Афимьи, - отвечал Гришка и
самолюбиво закинул свое рыло в сторону.
- А вот врешь, врешь, - перебил я его, думая, что он хочет только от
меня отделаться.
- Право-с! - повторил Гришка. - В кухню-то Тимофея с хозяйкой под
караул посадили, - прибавил он уже мрачным голосом.
- За что?
- Папенька приказали-с...
Последнее слово Гришка протянул.
- А Михайло Евплов где?
- В людской лежит... стонет таково на всю избу.
У меня вдруг пропала вся моя веселость; я молча оделся, молча и тихо
вышел. В девичьей сидела наша старуха ключница Афимья и
старательно-старательно пряла. Это было всегда признаком, что она до
бесконечности злилась.
- Афимья! За что Тимофея с женой под караул посадили? - спросил я ее
таинственно.
- Не знаю, сударь! - отвечала она явно укоризненным тоном.
- Ну вот! Не может быть, скажи!
- Не знаю, батюшка... папенькина воля! - повторила она и вздохнула.
Семья Михайла Евплова приходилась ей сродни.
Я отправился на улицу. День был ясный, светлый; осеннее солнце грело
точно средь лета; вновь подросшая на красном дворе после недавнего дождя
трава свежо зеленела; в воздухе быстро и весело летали ласточки; более
десятка сытых и лоснящихся на солнце лошадей гуляли на ободворке. Тимка с
женой не выходили у меня из головы. Я решился подсмотреть, что они делают, и
потихоньку вошел в кухонные сени, но там на дверях я увидел огромный замок;
оставалось одно средство - заглянуть с улицы в окно, но я почему-то
совестился это сделать и придумал такого рода хитрость, что взмостился на
близстоящие около кухни дроги, с которых все было видно, что происходило во
внутренности избы: Тимка сидел у стола и смотрел в землю - в лице его, кроме
обычной мрачности, ничего не выражалось. На другой лавке лежало что-то
наглухо закутанное кафтаном. Я догадался, что это была жена его Марья. Мне
сделалось страшно и почему-то показалось, что она умерла и что это был уже
только труп ее. Я по крайней мере раз пять влезал на дроги, и в последний
раз, наконец, скрылся и Тимка, и только по видневшимся его лаптям я понял,
что и он тоже лег, но только вглубь, в куть избы. Между тем Марья не
переменяла своего положения, и это окончательно меня убедило, что она
умерла. В страхе и не зная, с кем бы им поделиться, я несколько времени
ходил по двору, людей, как всегда это бывало в летнее время, не было почти
никого дома, все были на работе, и только из Афимьиной избы слышно было, что
Гришка отчаянно рубил котлеты или начинку в пирог, выбивая ножами складно
трепака. Я подошел к окну, которое было полурастворено и из которого валил
дым и жар.
- Григорий, а Григорий? - повторил я несколько раз.
- Чего вам-с? - отозвался он, наконец, гордо высовывая свою морду в
окно.
- Там в кухне Марья лежит: не умерла ли уж она?
- Да с чего ей умереть?
- А что же она все лежит?
- Спит, чай, - отвечал он мне и самолюбивейшим образом повернулся и
отошел от окна.
Я простоял на своем месте несколько времени, как опешенный, и за обедом
решился наконец свое беспокойство сообщить матери.
- М
- Перестаньте баловать-то!.. Надевайте сапожки-то!.. Мне стряпать пора.
- Я сегодня приду к тебе в кухню, приду... приду... - напевал я.
- Я сегодня не в кухне стряпаю, а у бабушки Афимьи, - отвечал Гришка и
самолюбиво закинул свое рыло в сторону.
- А вот врешь, врешь, - перебил я его, думая, что он хочет только от
меня отделаться.
- Право-с! - повторил Гришка. - В кухню-то Тимофея с хозяйкой под
караул посадили, - прибавил он уже мрачным голосом.
- За что?
- Папенька приказали-с...
Последнее слово Гришка протянул.
- А Михайло Евплов где?
- В людской лежит... стонет таково на всю избу.
У меня вдруг пропала вся моя веселость; я молча оделся, молча и тихо
вышел. В девичьей сидела наша старуха ключница Афимья и
старательно-старательно пряла. Это было всегда признаком, что она до
бесконечности злилась.
- Афимья! За что Тимофея с женой под караул посадили? - спросил я ее
таинственно.
- Не знаю, сударь! - отвечала она явно укоризненным тоном.
- Ну вот! Не может быть, скажи!
- Не знаю, батюшка... папенькина воля! - повторила она и вздохнула.
Семья Михайла Евплова приходилась ей сродни.
Я отправился на улицу. День был ясный, светлый; осеннее солнце грело
точно средь лета; вновь подросшая на красном дворе после недавнего дождя
трава свежо зеленела; в воздухе быстро и весело летали ласточки; более
десятка сытых и лоснящихся на солнце лошадей гуляли на ободворке. Тимка с
женой не выходили у меня из головы. Я решился подсмотреть, что они делают, и
потихоньку вошел в кухонные сени, но там на дверях я увидел огромный замок;
оставалось одно средство - заглянуть с улицы в окно, но я почему-то
совестился это сделать и придумал такого рода хитрость, что взмостился на
близстоящие около кухни дроги, с которых все было видно, что происходило во
внутренности избы: Тимка сидел у стола и смотрел в землю - в лице его, кроме
обычной мрачности, ничего не выражалось. На другой лавке лежало что-то
наглухо закутанное кафтаном. Я догадался, что это была жена его Марья. Мне
сделалось страшно и почему-то показалось, что она умерла и что это был уже
только труп ее. Я по крайней мере раз пять влезал на дроги, и в последний
раз, наконец, скрылся и Тимка, и только по видневшимся его лаптям я понял,
что и он тоже лег, но только вглубь, в куть избы. Между тем Марья не
переменяла своего положения, и это окончательно меня убедило, что она
умерла. В страхе и не зная, с кем бы им поделиться, я несколько времени
ходил по двору, людей, как всегда это бывало в летнее время, не было почти
никого дома, все были на работе, и только из Афимьиной избы слышно было, что
Гришка отчаянно рубил котлеты или начинку в пирог, выбивая ножами складно
трепака. Я подошел к окну, которое было полурастворено и из которого валил
дым и жар.
- Григорий, а Григорий? - повторил я несколько раз.
- Чего вам-с? - отозвался он, наконец, гордо высовывая свою морду в
окно.
- Там в кухне Марья лежит: не умерла ли уж она?
- Да с чего ей умереть?
- А что же она все лежит?
- Спит, чай, - отвечал он мне и самолюбивейшим образом повернулся и
отошел от окна.
Я простоял на своем месте несколько времени, как опешенный, и за обедом
решился наконец свое беспокойство сообщить матери.
- М