!.. Пустите!"
Мы быстро подъехали: это Михайло Евплов рвался из рук двух наших
мужиков. Спокойной наружности в нем и следа не оставалось: он был в одной
разорванной рубахе, босиком, с обезумевшими глазами и с опаленными,
всклоченными волосами.
- Что такое? - спросил отец.
- В огонь рвется, сгореть хочет, - отвечал один из мужиков. - О дьявол,
какой здоровый! - прибавил он, гробаздая снова старика за ворот, который тот
было у него вырвал.
- Оттащите его подальше, в лес, - приказал отец.
- Батюшка, пусти!.. Пусти!.. - кричал Михайло Евплов.
Но мужики его потащили. Сделав еще раз тщетное усилие вырваться у них,
он завопил, как дикий зверь, и вцепился зубами в собственную руку - кровь
фонтаном брызнула из-под его рта и усов. Мужики отвели ему эту руку назад за
спину и продолжали его тащить.
- Батюшки! У Матрены Лукояновны уж загорелось! - раздался пронзительный
женский голос.
Все бросились туда.
Покойный отец тоже проворно соскочил с дрожек и потом - уж я не знаю,
как это и случилось при его полноте, - вдруг очутился на крыше этой самой
избы.
- Снимайте кафтаны, мочите их и давайте сюда! - командовал он оттуда.
Первый бросился ему помогать самый бедный из всей деревни мужик
Спиридон, по фамилии Кутузов. Собственная изба его давно уже сгорела, и он,
кажется, из нее и вынесть ничего не успел, но, несмотря на то, нисколько не
потерявшись, начал он усерднейшим образом подавать воду, понукать и ругать
других мужиков и особенно баб, что-нибудь не по его или непроворно делавших.
Кирьян между тем достал из-за пазухи неопалимую купину и, взяв ее на
руки, как обыкновенно носят иконы, стал с нею обходить еще не загоревшуюся
часть селения. Вдруг пламя из косого направления приняло прямое,
поколебалось несколько минут и снова склонилось, но уже в поле, в сторону,
противоположную от деревни.
- Господи! Полымя-то на лес пошло!.. Царица небесная! - заголосили
бабы.
Мужики только молча перекрестились. Отец, молодцевато и скрестивши
руки, стоял на крыше. Я же и Кутузов, бог уж знает для чего, ухвативши - он
с одного конца багром, а я с другого кочергой, - тащили горящее бревно. Оно,
наконец, рухнуло и жестоко ударило одну бабу по боку, так что она
кувыркнулась и не преминула нам объяснить: "Ой, дьяволы, лешие экие!" Бревно
порядком задело и меня, так что я едва выцарапал из-под него ноги. Правая
штанина у меня загорелась, и, только уж плюя на нее и обжегши все себе руки,
я успел ее затушить. Все это видевший с крыши отец побледнел.
- Ступай, глупой мальчишка, домой! - закричал он, заскрежетав зубами.
Я было вздумал отпрашиваться.
- Мать беспокоится, а он тут... Петр, отвези его домой! - говорил
старик, выходя из себя и грозя мне кулаками.
- Поедемте, судырь! Что тут барчику делать! - посоветовал мне и Петр.
Я, делать нечего, взмостился на своего коня и отправился. Петр
последовал за мной. Я всегда любил бывать с этим человеком за его веселый и
разговорчивый характер.
- Что, Михайло Евплов плачет еще? - спросил я его.
- Поуняли маненько, поукачали... раза три в огонь-то врывался: все
хотелось кубышку-то с деньгами выцарапать.
- А много денег у него было?
- Много, черт его дери, накопил... тысяч десять, говорят, было...
- А сын его Тимка - тоже плачет?
- Да, тут тоже присутствует
Мы быстро подъехали: это Михайло Евплов рвался из рук двух наших
мужиков. Спокойной наружности в нем и следа не оставалось: он был в одной
разорванной рубахе, босиком, с обезумевшими глазами и с опаленными,
всклоченными волосами.
- Что такое? - спросил отец.
- В огонь рвется, сгореть хочет, - отвечал один из мужиков. - О дьявол,
какой здоровый! - прибавил он, гробаздая снова старика за ворот, который тот
было у него вырвал.
- Оттащите его подальше, в лес, - приказал отец.
- Батюшка, пусти!.. Пусти!.. - кричал Михайло Евплов.
Но мужики его потащили. Сделав еще раз тщетное усилие вырваться у них,
он завопил, как дикий зверь, и вцепился зубами в собственную руку - кровь
фонтаном брызнула из-под его рта и усов. Мужики отвели ему эту руку назад за
спину и продолжали его тащить.
- Батюшки! У Матрены Лукояновны уж загорелось! - раздался пронзительный
женский голос.
Все бросились туда.
Покойный отец тоже проворно соскочил с дрожек и потом - уж я не знаю,
как это и случилось при его полноте, - вдруг очутился на крыше этой самой
избы.
- Снимайте кафтаны, мочите их и давайте сюда! - командовал он оттуда.
Первый бросился ему помогать самый бедный из всей деревни мужик
Спиридон, по фамилии Кутузов. Собственная изба его давно уже сгорела, и он,
кажется, из нее и вынесть ничего не успел, но, несмотря на то, нисколько не
потерявшись, начал он усерднейшим образом подавать воду, понукать и ругать
других мужиков и особенно баб, что-нибудь не по его или непроворно делавших.
Кирьян между тем достал из-за пазухи неопалимую купину и, взяв ее на
руки, как обыкновенно носят иконы, стал с нею обходить еще не загоревшуюся
часть селения. Вдруг пламя из косого направления приняло прямое,
поколебалось несколько минут и снова склонилось, но уже в поле, в сторону,
противоположную от деревни.
- Господи! Полымя-то на лес пошло!.. Царица небесная! - заголосили
бабы.
Мужики только молча перекрестились. Отец, молодцевато и скрестивши
руки, стоял на крыше. Я же и Кутузов, бог уж знает для чего, ухвативши - он
с одного конца багром, а я с другого кочергой, - тащили горящее бревно. Оно,
наконец, рухнуло и жестоко ударило одну бабу по боку, так что она
кувыркнулась и не преминула нам объяснить: "Ой, дьяволы, лешие экие!" Бревно
порядком задело и меня, так что я едва выцарапал из-под него ноги. Правая
штанина у меня загорелась, и, только уж плюя на нее и обжегши все себе руки,
я успел ее затушить. Все это видевший с крыши отец побледнел.
- Ступай, глупой мальчишка, домой! - закричал он, заскрежетав зубами.
Я было вздумал отпрашиваться.
- Мать беспокоится, а он тут... Петр, отвези его домой! - говорил
старик, выходя из себя и грозя мне кулаками.
- Поедемте, судырь! Что тут барчику делать! - посоветовал мне и Петр.
Я, делать нечего, взмостился на своего коня и отправился. Петр
последовал за мной. Я всегда любил бывать с этим человеком за его веселый и
разговорчивый характер.
- Что, Михайло Евплов плачет еще? - спросил я его.
- Поуняли маненько, поукачали... раза три в огонь-то врывался: все
хотелось кубышку-то с деньгами выцарапать.
- А много денег у него было?
- Много, черт его дери, накопил... тысяч десять, говорят, было...
- А сын его Тимка - тоже плачет?
- Да, тут тоже присутствует