идя, что поваренок
Гришка вел оседланную лошадь, я отнял ее у него и сейчас же на нее
взгромоздился. Со стороны от Фомкина слышался наносимый ветром беспорядочный
звон набатного колокола. Через несколько минут привели и отцу беговые
дрожки. Точно молоденький мальчик, он проворно, хоть и тяжело, опустился на
них. Человек шесть дворовых людей было около нас верхами. На крыльце
появилась матушка.
- Возьмите неопалимую купину, что вы, на кого надеетесь? - сказала она.
Кирьян подъехал к ней и, приняв у нее образ, положил его, перекрестясь,
за пазуху. Пока мы съезжали со двора, матушка не переставала нас крестить
вслед. Проехать нам надобно было версты две - три лесом. Ночь была осенняя,
темная. Несмотря на колеи и рытвины, отец погнал свою лошадь что есть духу.
Мы скакали за ним. По всем направлениям от нас раздавался топот наших
лошадей и слышались шлепки летевшей из-под копыт их грязи. Рядом же с нами и
нисколько не отставая, бежал вприскочку спешенный мною с лошади
Гришка-поваренок и бежал, надобно сказать, сохраняя ужасно гордый вид,
который был дан ему как бы от природы, вследствие покривленного в детстве
позвоночного столба.
- Ату, ату его! - травил его кучер Петр, доставая в спину ветвиной.
- Это он на дымок бежит... поварская душонка: услыхал, что гарью-то
пахнет, - заметил ткач Семен.
По другую сторону дороги шел более солидный разговор.
- В сеннике у Евплова загорелось и пошло, братец ты мой, вить, боже ты
мой! - говорил Кирьян.
- Ишь ты, поди, где греху-то быть! - отвечал ему на это басом и со
вздохом другой голос.
Набат становился все слышнее и слышнее. Сколько ни печальное ожидало
нас впереди зрелище, но при этом быстром скаканье на лошади, в глухую ночь,
в лесу, при этом хлопанье воротец, которые кучер Петр на всем маху, не
слезая с лошади, отворял и так же быстро отпускал их, мое детское сердце
исполнилось какой-то злобной радостью: мне так и хотелось битв, опасностей и
побед. При въезде в открытое поле первое, что представилось нам, - это
стоявшая несколько поодаль от селения, на совершенно темном фоне, белая
церковь, освещенная пожаром до малейших архитектурных подробностей и с
блистающими красноватым светом главами и крестами. Пламя выходило почти из
половины деревни и, склоняемое ветром, уже зализывало огромными языками
близстоящие к нему строения. Вверху над всем этим клубился сероватый дым, в
котором летали чего-то огненные куски и кружились какие-то белые птицы. В
самом селении перед пламенем мелькали черные фигуры мужиков и баб. Отовсюду
слышался шум и гам, сливавшийся со звоном колокола. Сидевшие около
вынесенных на средину улицы пожитков старухи и ребятишки выли и ревели.
Выгнанная из хлевов скотина: коровы и лошади, - все столпились в кучку и,
заметно под влиянием какого-то непонятного для них страха, прижались к
церковной ограде, - одни только дуры-овцы, тоже скучившиеся в одно стадо и
кинувшиеся было сначала прямо на огонь, но шугнутые оттуда двумя - тремя
взвизгнувшими бабенками, неслись теперь далеко-далеко в поле. Перед
сгоревшим почти уже вполовину домом Михайла Евплова была целая толпа людей,
и они не унимали пожара, а на что-то такое друг через дружку заглядывали, и
несколько голосов говорило: "Полно!.. Перестань!.. Старый!" Посреди всего
этого раздавалось: "Пустите
Гришка вел оседланную лошадь, я отнял ее у него и сейчас же на нее
взгромоздился. Со стороны от Фомкина слышался наносимый ветром беспорядочный
звон набатного колокола. Через несколько минут привели и отцу беговые
дрожки. Точно молоденький мальчик, он проворно, хоть и тяжело, опустился на
них. Человек шесть дворовых людей было около нас верхами. На крыльце
появилась матушка.
- Возьмите неопалимую купину, что вы, на кого надеетесь? - сказала она.
Кирьян подъехал к ней и, приняв у нее образ, положил его, перекрестясь,
за пазуху. Пока мы съезжали со двора, матушка не переставала нас крестить
вслед. Проехать нам надобно было версты две - три лесом. Ночь была осенняя,
темная. Несмотря на колеи и рытвины, отец погнал свою лошадь что есть духу.
Мы скакали за ним. По всем направлениям от нас раздавался топот наших
лошадей и слышались шлепки летевшей из-под копыт их грязи. Рядом же с нами и
нисколько не отставая, бежал вприскочку спешенный мною с лошади
Гришка-поваренок и бежал, надобно сказать, сохраняя ужасно гордый вид,
который был дан ему как бы от природы, вследствие покривленного в детстве
позвоночного столба.
- Ату, ату его! - травил его кучер Петр, доставая в спину ветвиной.
- Это он на дымок бежит... поварская душонка: услыхал, что гарью-то
пахнет, - заметил ткач Семен.
По другую сторону дороги шел более солидный разговор.
- В сеннике у Евплова загорелось и пошло, братец ты мой, вить, боже ты
мой! - говорил Кирьян.
- Ишь ты, поди, где греху-то быть! - отвечал ему на это басом и со
вздохом другой голос.
Набат становился все слышнее и слышнее. Сколько ни печальное ожидало
нас впереди зрелище, но при этом быстром скаканье на лошади, в глухую ночь,
в лесу, при этом хлопанье воротец, которые кучер Петр на всем маху, не
слезая с лошади, отворял и так же быстро отпускал их, мое детское сердце
исполнилось какой-то злобной радостью: мне так и хотелось битв, опасностей и
побед. При въезде в открытое поле первое, что представилось нам, - это
стоявшая несколько поодаль от селения, на совершенно темном фоне, белая
церковь, освещенная пожаром до малейших архитектурных подробностей и с
блистающими красноватым светом главами и крестами. Пламя выходило почти из
половины деревни и, склоняемое ветром, уже зализывало огромными языками
близстоящие к нему строения. Вверху над всем этим клубился сероватый дым, в
котором летали чего-то огненные куски и кружились какие-то белые птицы. В
самом селении перед пламенем мелькали черные фигуры мужиков и баб. Отовсюду
слышался шум и гам, сливавшийся со звоном колокола. Сидевшие около
вынесенных на средину улицы пожитков старухи и ребятишки выли и ревели.
Выгнанная из хлевов скотина: коровы и лошади, - все столпились в кучку и,
заметно под влиянием какого-то непонятного для них страха, прижались к
церковной ограде, - одни только дуры-овцы, тоже скучившиеся в одно стадо и
кинувшиеся было сначала прямо на огонь, но шугнутые оттуда двумя - тремя
взвизгнувшими бабенками, неслись теперь далеко-далеко в поле. Перед
сгоревшим почти уже вполовину домом Михайла Евплова была целая толпа людей,
и они не унимали пожара, а на что-то такое друг через дружку заглядывали, и
несколько голосов говорило: "Полно!.. Перестань!.. Старый!" Посреди всего
этого раздавалось: "Пустите