морозом. Вдруг белобрысый Аксанов,
оказавшийся ужасно гадким мальчишкой, встал.
- Никита Григорьич, - начал он пищать своим тоненьким голосом, -
позвольте мне пересесть. С Ферапонтовым сидеть нельзя-с: он луку наелся.
Учитель мрачно и вопросительно взглянул на него.
- Луком дышит на меня-с, сидеть около него невозможно-с, - объяснил
Аксанов.
Учитель, наконец, понял его.
- Ферапонтов, подите сюда, - проговорил он.
Ферапонтов, весь вспыхнув, подошел.
- Дохните на меня.
Ферапонтов дохнул.
- Фай! - произнес учитель, проворно отворотив нос. - И не стыдно вам
это?.. Не стыдно благородному мальчику делать такие гадости?
Ферапонтов молчал.
- Подите на колени.
Ферапонтов, не поднимая глаз, пошел и встал, а учитель снова погрузился
в свою задумчивость.
С ударом звонка Ферапонтов встал и сел было на свое место, но Аксанов
опять к нему привязался:
- Луковник, луковник! - дразнил он его, вертясь перед ним.
- Отстань! - повторял ему несколько раз Иосаф, с тем терпеливым
выражением, с каким обыкновенно большие собаки гоняют маленьких шавок.
Но Аксанов не унимался.
- Луковник, луковник!.. Разноперый луковник!.. - говорил он и дернул
Ферапонтова за его голубой рукав.
Движения этого было достаточно. Я видел, как лицо Иосафа мгновенно
вспыхнуло, и в ту же минуту раздался страшнейший удар пощечины, какой
когда-либо я слыхивал, и мне кажется, что в этом беспощадном ударе у Иосафа
выразилась не столько злоба к врагу, сколько ненависть и отвращение к
гадкому человечишку. Аксанов перелетел через скамейку. Изо рта и из носу его
брызнула кровь. Заревев во все горло, он бросился жаловаться к инспектору,
от которого и снизошло приказание: стать Ферапонтову на колени на целую
неделю. Иосаф снес это наказание, ни разу не попытавшись ни оправдаться, ни
попросить прощения. А между тем учиться он начал решительно лучше всех нас:
запинаясь, заикаясь и конфузясь, он обыкновенно начинал отвечать свои уроки
и всегда их знал, так что к концу года за прилежание, а главное, я думаю, за
возмужалый возраст, он и сделан был у нас в классе старшим. Как теперь помню
я его неуклюже-добродушную фигуру, когда он становился у кафедры наблюдать
за нашим поведением, повторяя изредка: "Пожалуйста, перестаньте, право,
придут!" В черновую книгу он никогда никого не записывал, и только когда
какой-нибудь шалун начинал очень уж беситься, он подходил к нему, самолично
схватывал его за волосы, стягивал их так, что у того кровью наливались
глаза, и молча сажал на свое место, потом снова становился у кафедры и
погружался в ему только известные мысли.
С третьего класса нас вдруг начали учить маршировать и кричать в один
голос: "Ура!" и "Здравие желаем!" Инспектору (особе, кажется бы, по
происхождению своему из духовного звания) чрезвычайно это понравилось. Он
мало того, что лично присутствовал на наших ученьях, но и сам пожелал
упражняться в сих экзерсициях и нарочно пришел для этого в одну из перемен
между классами.
- Погодите, дети, - сказал он, сделав нам лукавую мину, - я взойду к
вам, аки бы генерал, и вы приветствуйте меня единогласным ура!
Распорядясь таким образом, он ушел.
- Не вставать! Не откликаться ему! - раздалось со всех сторон.
Иосаф почесал только голову.
Между тем два сторожа торжественно отворили
оказавшийся ужасно гадким мальчишкой, встал.
- Никита Григорьич, - начал он пищать своим тоненьким голосом, -
позвольте мне пересесть. С Ферапонтовым сидеть нельзя-с: он луку наелся.
Учитель мрачно и вопросительно взглянул на него.
- Луком дышит на меня-с, сидеть около него невозможно-с, - объяснил
Аксанов.
Учитель, наконец, понял его.
- Ферапонтов, подите сюда, - проговорил он.
Ферапонтов, весь вспыхнув, подошел.
- Дохните на меня.
Ферапонтов дохнул.
- Фай! - произнес учитель, проворно отворотив нос. - И не стыдно вам
это?.. Не стыдно благородному мальчику делать такие гадости?
Ферапонтов молчал.
- Подите на колени.
Ферапонтов, не поднимая глаз, пошел и встал, а учитель снова погрузился
в свою задумчивость.
С ударом звонка Ферапонтов встал и сел было на свое место, но Аксанов
опять к нему привязался:
- Луковник, луковник! - дразнил он его, вертясь перед ним.
- Отстань! - повторял ему несколько раз Иосаф, с тем терпеливым
выражением, с каким обыкновенно большие собаки гоняют маленьких шавок.
Но Аксанов не унимался.
- Луковник, луковник!.. Разноперый луковник!.. - говорил он и дернул
Ферапонтова за его голубой рукав.
Движения этого было достаточно. Я видел, как лицо Иосафа мгновенно
вспыхнуло, и в ту же минуту раздался страшнейший удар пощечины, какой
когда-либо я слыхивал, и мне кажется, что в этом беспощадном ударе у Иосафа
выразилась не столько злоба к врагу, сколько ненависть и отвращение к
гадкому человечишку. Аксанов перелетел через скамейку. Изо рта и из носу его
брызнула кровь. Заревев во все горло, он бросился жаловаться к инспектору,
от которого и снизошло приказание: стать Ферапонтову на колени на целую
неделю. Иосаф снес это наказание, ни разу не попытавшись ни оправдаться, ни
попросить прощения. А между тем учиться он начал решительно лучше всех нас:
запинаясь, заикаясь и конфузясь, он обыкновенно начинал отвечать свои уроки
и всегда их знал, так что к концу года за прилежание, а главное, я думаю, за
возмужалый возраст, он и сделан был у нас в классе старшим. Как теперь помню
я его неуклюже-добродушную фигуру, когда он становился у кафедры наблюдать
за нашим поведением, повторяя изредка: "Пожалуйста, перестаньте, право,
придут!" В черновую книгу он никогда никого не записывал, и только когда
какой-нибудь шалун начинал очень уж беситься, он подходил к нему, самолично
схватывал его за волосы, стягивал их так, что у того кровью наливались
глаза, и молча сажал на свое место, потом снова становился у кафедры и
погружался в ему только известные мысли.
С третьего класса нас вдруг начали учить маршировать и кричать в один
голос: "Ура!" и "Здравие желаем!" Инспектору (особе, кажется бы, по
происхождению своему из духовного звания) чрезвычайно это понравилось. Он
мало того, что лично присутствовал на наших ученьях, но и сам пожелал
упражняться в сих экзерсициях и нарочно пришел для этого в одну из перемен
между классами.
- Погодите, дети, - сказал он, сделав нам лукавую мину, - я взойду к
вам, аки бы генерал, и вы приветствуйте меня единогласным ура!
Распорядясь таким образом, он ушел.
- Не вставать! Не откликаться ему! - раздалось со всех сторон.
Иосаф почесал только голову.
Между тем два сторожа торжественно отворили