олз за ним на коленях.
Иосафа тоже на той же скамье куда-то унесли и нас распустили.
Три недели потом он не являлся. Мы слышали, что он больной лежит в
пансионской больнице, и когда пришел, то был бледен и заметно похудел. О
том, что с ним случилось, он почти ни с кем не проговорил ни слова, хоть и
был решительно героем денька. Не говоря уж об нас, маленьких, начавших
смотреть на него с каким-то благоговением, даже шестиклассники и
семиклассники приходили и спрашивали: "Который у вас Ферапонтов?", и мы им
показывали. Я дал себе решительное слово во что бы то ни стало сблизиться и
подружиться с ним. Но как было это сделать? Единственным приятелем и другом
Иосафа был и оставался тоже заречный житель, пятиклассный гимназист
Мучеников. Малый этот, весьма тупой на учение, отличался тем, что постоянно
ходил в широчайших шальварах, стригся в кружок и накалывал себе сзади шею
булавкой для того, чтобы она распухала и казалась более толстою, и все это с
единственною целью быть похожим на казака, а не на гимназиста. Каждую
перемену между классами они сходились и все время ходили по коридору,
разговаривая между собою задушевнейшим образом. Я несколько раз пытался
подслушать их беседу. Они толковали то о том, где лучшие места для грибов,
то продавали или покупали что-то такое один у другого, и при этом всегда
платили друг другу самыми мелкими монетами: денежками, полушками. Оказалось
потом, что оба они были птицеловы.
- На конопляное семя лучше всего идет птица! - говорил Мучеников.
- Ну нет! Уж это сколько раз испытано было: овсяная крупа скусней для
них всего! - возражал ему басом Иосаф.
- Чижу! - возражал, в свою очередь, Мучеников.
- Не чижу, а вообще всякой птице, - говорил настойчиво Иосаф. - У меня,
слава богу!.. Я запасся теперь этим добром! - прибавлял он с удовольствием и
вытаскивал из кармана целую пригоршню овсяной крупы, которую они с
Мучениковым сейчас же разделяли и тут же ее съедали.
Однажды Иосаф как-то особенно таинственно был вызван своим приятелем из
класса. Я потихоньку тоже вышел за ними. Сначала они походили по коридору,
поговорили между собой о чем-то шепотом и прошли в физический кабинет. Там
Мучеников сначала вытащил из своих широчайших штанов какой-то ящичек с
дырочками, осторожно открыл его, и из него выпрыгнула мышь на ниточке, потом
вынул он оттуда что-то завернутое в бумажку - развернул - оказалось, что это
был варганчик, на котором он и начал потихоньку наигрывать, а мышка встала
на задние лапки и принялась как бы плясать. Ферапонтов смотрел на все это с
пожирающим вниманием. Меня несколько удивило, что такие большие гимназисты и
чем занимаются? Сам я, хотя и был гораздо моложе их, давно уже отстал от
всяких детских игр и даже презирал ими...
Так дело шло до пятого класса. К этому времени у Иосафа сильно уже
пророс подбородок бородою: середину он обыкновенно пробривал, оставляя на
щеках довольно густые бакенбарды, единственные между всеми гимназистами. Раз
мне случилось, наконец, идти с ним по одной дороге.
- Ферапонтов! Зайдите ко мне, - сказал я почти умоляющим голосом.
- Что? Нет-с! Зачем? - отвечал он.
- Мы покурим, потолкуем.
- Я не курю-с.
- Ничего, вы попробуете! Пожалуйста, зайдемте.
- Пожалуй-с, - проговорил, наконец, Иосаф каким-то нерешительным тоном
и зашел, но как-то чрезвычайно
Иосафа тоже на той же скамье куда-то унесли и нас распустили.
Три недели потом он не являлся. Мы слышали, что он больной лежит в
пансионской больнице, и когда пришел, то был бледен и заметно похудел. О
том, что с ним случилось, он почти ни с кем не проговорил ни слова, хоть и
был решительно героем денька. Не говоря уж об нас, маленьких, начавших
смотреть на него с каким-то благоговением, даже шестиклассники и
семиклассники приходили и спрашивали: "Который у вас Ферапонтов?", и мы им
показывали. Я дал себе решительное слово во что бы то ни стало сблизиться и
подружиться с ним. Но как было это сделать? Единственным приятелем и другом
Иосафа был и оставался тоже заречный житель, пятиклассный гимназист
Мучеников. Малый этот, весьма тупой на учение, отличался тем, что постоянно
ходил в широчайших шальварах, стригся в кружок и накалывал себе сзади шею
булавкой для того, чтобы она распухала и казалась более толстою, и все это с
единственною целью быть похожим на казака, а не на гимназиста. Каждую
перемену между классами они сходились и все время ходили по коридору,
разговаривая между собою задушевнейшим образом. Я несколько раз пытался
подслушать их беседу. Они толковали то о том, где лучшие места для грибов,
то продавали или покупали что-то такое один у другого, и при этом всегда
платили друг другу самыми мелкими монетами: денежками, полушками. Оказалось
потом, что оба они были птицеловы.
- На конопляное семя лучше всего идет птица! - говорил Мучеников.
- Ну нет! Уж это сколько раз испытано было: овсяная крупа скусней для
них всего! - возражал ему басом Иосаф.
- Чижу! - возражал, в свою очередь, Мучеников.
- Не чижу, а вообще всякой птице, - говорил настойчиво Иосаф. - У меня,
слава богу!.. Я запасся теперь этим добром! - прибавлял он с удовольствием и
вытаскивал из кармана целую пригоршню овсяной крупы, которую они с
Мучениковым сейчас же разделяли и тут же ее съедали.
Однажды Иосаф как-то особенно таинственно был вызван своим приятелем из
класса. Я потихоньку тоже вышел за ними. Сначала они походили по коридору,
поговорили между собой о чем-то шепотом и прошли в физический кабинет. Там
Мучеников сначала вытащил из своих широчайших штанов какой-то ящичек с
дырочками, осторожно открыл его, и из него выпрыгнула мышь на ниточке, потом
вынул он оттуда что-то завернутое в бумажку - развернул - оказалось, что это
был варганчик, на котором он и начал потихоньку наигрывать, а мышка встала
на задние лапки и принялась как бы плясать. Ферапонтов смотрел на все это с
пожирающим вниманием. Меня несколько удивило, что такие большие гимназисты и
чем занимаются? Сам я, хотя и был гораздо моложе их, давно уже отстал от
всяких детских игр и даже презирал ими...
Так дело шло до пятого класса. К этому времени у Иосафа сильно уже
пророс подбородок бородою: середину он обыкновенно пробривал, оставляя на
щеках довольно густые бакенбарды, единственные между всеми гимназистами. Раз
мне случилось, наконец, идти с ним по одной дороге.
- Ферапонтов! Зайдите ко мне, - сказал я почти умоляющим голосом.
- Что? Нет-с! Зачем? - отвечал он.
- Мы покурим, потолкуем.
- Я не курю-с.
- Ничего, вы попробуете! Пожалуйста, зайдемте.
- Пожалуй-с, - проговорил, наконец, Иосаф каким-то нерешительным тоном
и зашел, но как-то чрезвычайно