Ферапонтов подошел.
В это время, несколько сбоку, к директору приблизился и чиновничишко.
На лице почтенного педагога вдруг изобразился ужас. Пожимая плечами и
все более и более закидывая голову назад, он произнес:
- Что такое? Что такое? Где мы? Не в эфиопских ли степях? Какие у вас
рукава? Гимназист вы или арлекин?
Все лицо мальчика загорелось стыдом. Видимо, что это была самая больная
для него струна. Вместо него стал отвечать чиновничишко.
- Ну, батюшка, что ж? Виноват, не имею состояния. Не погубите,
благодетель: не имею чем одеть лучше, - проговорил он - и ни много ни мало
бух директору в ноги.
Я видел, что мальчик при этом вздрогнул. Директор тоже возмутился
подобным самоунижением.
- Встаньте, я не бог ваш и не царь! - произнес он недовольным голосом и
потом, обращаясь к мальчику, прибавил: - Который вам год?
- Шестнадцатый, - отвечал тот.
Директор несколько времени смотрел ему прямо в лицо самым
оскорбительным образом.
- Гм!.. Шестнадцатый год и всего только в первом классе! - произнес он
насмешливо. - Зачем уж было в таком случае поступать к нам и своей шерстью
портить целое стадо?
- Говорено было, благодетель, ему это, так ведь упрямец! - подхватил
вместо сына чиновничишко, чуть не до земли кланяясь директору, - лучше бы в
службу шел да помогал бы чем-нибудь отцу, а я что? Не имею состояния, -
виноват!
- Ступайте на свое место! - обратился директор к мальчику.
Тот пошел. Как ни старался он смигнуть слезы, но они против воли текли
по его щекам!
Когда нас распустили и мы стали в прихожей надевать наши шинельки, мне
очень хотелось посмотреть, что наденет на себя Ферапонтов, но он пошел так,
в одном только вицмундирчике. "Так вот отчего, - подумал я, - от него так
пахнет сыростью. Он и в гимназию, видно, пришел насквозь пробитый дождем".
Чиновничишко, накинув на себя какое-то вретище вместо шинели, поплелся тоже
за ним и начал опять ему что-то толковать и внушать. Мальчик пошел, потупя
голову.
Очень скоро после того между всеми нами узналось, что гадкий
чиновничишко был некогда служивший в консистории архивариус, исключенный из
службы за пьянство и дебоширство, а разношерстный Ферапонтов (прозвище,
которое мальчик получил на самых первых порах) был родной сын его. Жили они
в слободе, версты за четыре от гимназии, в маленьком, развалившемся домике,
и мальчик, говорят, даже стряпал у отца за кухарку. Каждое утро он являлся в
класс, облитый потом, хотя по-прежнему ходил в одном только вицмундирчике.
Нанковая чуйка, с собачьим воротником, появилась на его плечах только в
начале ноября. Он приходил обыкновенно с обедом, и мне всегда очень хотелось
узнать, что такое он приносил с собою, старательно завернутое в сахарную
бумагу. Мы все, например, очень хорошо знали, что детям жандармского
полковника, с тем же жандармом, присылали всегда из родительского дома и
котлет и жареной курицы, вкусный запах которых, пробиваясь из оловянной
миски, сильно раздражал наши голодные ноздри; но что ел Иосаф и где совершал
этот акт, никому было не известно!
Однажды мы сидели в классе математики. Учитель ее, жестокосердейший
меланхолик, сидел погруженный в глубокую задумчивость. Собственно учением он
нас не обременял, но наблюдал более всего тишину и спокойствие в классе. Мы
все сидели как мухи, прихваченные
В это время, несколько сбоку, к директору приблизился и чиновничишко.
На лице почтенного педагога вдруг изобразился ужас. Пожимая плечами и
все более и более закидывая голову назад, он произнес:
- Что такое? Что такое? Где мы? Не в эфиопских ли степях? Какие у вас
рукава? Гимназист вы или арлекин?
Все лицо мальчика загорелось стыдом. Видимо, что это была самая больная
для него струна. Вместо него стал отвечать чиновничишко.
- Ну, батюшка, что ж? Виноват, не имею состояния. Не погубите,
благодетель: не имею чем одеть лучше, - проговорил он - и ни много ни мало
бух директору в ноги.
Я видел, что мальчик при этом вздрогнул. Директор тоже возмутился
подобным самоунижением.
- Встаньте, я не бог ваш и не царь! - произнес он недовольным голосом и
потом, обращаясь к мальчику, прибавил: - Который вам год?
- Шестнадцатый, - отвечал тот.
Директор несколько времени смотрел ему прямо в лицо самым
оскорбительным образом.
- Гм!.. Шестнадцатый год и всего только в первом классе! - произнес он
насмешливо. - Зачем уж было в таком случае поступать к нам и своей шерстью
портить целое стадо?
- Говорено было, благодетель, ему это, так ведь упрямец! - подхватил
вместо сына чиновничишко, чуть не до земли кланяясь директору, - лучше бы в
службу шел да помогал бы чем-нибудь отцу, а я что? Не имею состояния, -
виноват!
- Ступайте на свое место! - обратился директор к мальчику.
Тот пошел. Как ни старался он смигнуть слезы, но они против воли текли
по его щекам!
Когда нас распустили и мы стали в прихожей надевать наши шинельки, мне
очень хотелось посмотреть, что наденет на себя Ферапонтов, но он пошел так,
в одном только вицмундирчике. "Так вот отчего, - подумал я, - от него так
пахнет сыростью. Он и в гимназию, видно, пришел насквозь пробитый дождем".
Чиновничишко, накинув на себя какое-то вретище вместо шинели, поплелся тоже
за ним и начал опять ему что-то толковать и внушать. Мальчик пошел, потупя
голову.
Очень скоро после того между всеми нами узналось, что гадкий
чиновничишко был некогда служивший в консистории архивариус, исключенный из
службы за пьянство и дебоширство, а разношерстный Ферапонтов (прозвище,
которое мальчик получил на самых первых порах) был родной сын его. Жили они
в слободе, версты за четыре от гимназии, в маленьком, развалившемся домике,
и мальчик, говорят, даже стряпал у отца за кухарку. Каждое утро он являлся в
класс, облитый потом, хотя по-прежнему ходил в одном только вицмундирчике.
Нанковая чуйка, с собачьим воротником, появилась на его плечах только в
начале ноября. Он приходил обыкновенно с обедом, и мне всегда очень хотелось
узнать, что такое он приносил с собою, старательно завернутое в сахарную
бумагу. Мы все, например, очень хорошо знали, что детям жандармского
полковника, с тем же жандармом, присылали всегда из родительского дома и
котлет и жареной курицы, вкусный запах которых, пробиваясь из оловянной
миски, сильно раздражал наши голодные ноздри; но что ел Иосаф и где совершал
этот акт, никому было не известно!
Однажды мы сидели в классе математики. Учитель ее, жестокосердейший
меланхолик, сидел погруженный в глубокую задумчивость. Собственно учением он
нас не обременял, но наблюдал более всего тишину и спокойствие в классе. Мы
все сидели как мухи, прихваченные