естно-удивленным тоном и звонил.
- Позвать Петрова! - говорил он, и Петров, очень еще молодой человек, с
вольнодумно отпущенными усиками и с какою-то необыкновенно длинною шеей, в
тоненьком, легоньком галстуке и в прюнелевых ботинках вместо сапог, являлся.
- Вы уж ружье завели? - спрашивал его непременный член.
Петров вспыхивал до самых ушей.
- Я, помилуйте, Михайло Петрович, взял только у товарища на
подержание... Помилуйте-с! - отвечал он прерывисто нетвердым голосом.
- На подержание вы взяли!.. - возражал ему бухгалтер. - Целый день
продуваете да замок отвинчиваете... Что-нибудь одно: либо за утичьими
хвостами бегать, либо служить.
- Я служить стараюсь! - говорил Петров, обращаясь более к непременному
члену.
- Кабы старались, так бы не то и было, - возражал ему снова бухгалтер.
- Мать-то, этта, приезжала и почесть что в ногах валялась и плакала:
последнюю после отца шубенку в три листика проиграли!.. Еще дворянин! Точно
зараза какая... только других портите и развращаете.
- Что ж, маменька, конечно что, вольна все говорить, - отвечал Петров,
опуская невиннейшим образом глаза в землю.
- Все на вас говорят! - произносил с досадою Иосаф и уходил из
присутствия.
За такого рода суровость, а главное, я думаю, и за образ своей жизни,
он и прозван был от своих подчиненных "отче Иосафий".
Но в самом ли деле этот человек был таков?.. Нет, и тысячи раз нет!!!
II
Как ни давно это было, но мы еще очень хорошо помним сквернейший
сентябрьский день, сырой, холодный; помним длинную залу, тоже сырую и
холодную, с распростертыми над нами по потолку ее всевозможными богами и
богинями Олимпа, залу почти без всяких следов жилья человеческого. Посредине
ее стоял огромный стол, покрытый красным сукном. По двум стенам шли сплошь
шкафы с книгами и с стоявшими наверху их греческими мудрецами. Тщетно
старался я прочитать заглавия некоторых книг и ничего не понял. Какая-то
экзегетика, герменевтика{436} и тому подобное... бог знает что такое. По
третьей стене, под портретом государя, нарисованного в короне и порфире,
стояли мы, человек тридцать мальчиков, в новеньких вицмундирчиках и с
глубокой тоской на сердце от грядущей нам будущности. По четвертой стене, у
окон, размещались на креслах наши родители. Маменька Сокальского, например,
очень полная и нарядная дама, чрезвычайно важничала: развалившись в креслах,
она с таким видом играла своей лорнеткой, которым явно хотела показать, что
она делает величайшую честь этому месту, в которое, по чувству материнской
любви, решилась прийти и просидеть полчаса. Папенька Арнаутова, кривой
помещик, сдавал сына на выучку, кажется, точно с таким же чувством, с каким
он засыпал и рожь на мельнице. "Было бы-де всыпано, а там и баста: само
смелет как надо!" Вице-губернаторских детей, двух братьев, привел худощавый
француз-гувернер и, видимо, не желая, чтобы они смешались с плебеями,
поставил их вдали от нашей группы, а сам присел на окне и с каким-то
особенным эффектом вывернул голени у ног. Я с большим любопытством смотрел
на его узенькие, нежнопепельного цвета брюки, и невольно, сравнив их с
сильно вытянутыми на коленях штанами учителя математики, а также и с
толстыми, сосископодобными ногами учителя немецкого языка, я тут же
у
- Позвать Петрова! - говорил он, и Петров, очень еще молодой человек, с
вольнодумно отпущенными усиками и с какою-то необыкновенно длинною шеей, в
тоненьком, легоньком галстуке и в прюнелевых ботинках вместо сапог, являлся.
- Вы уж ружье завели? - спрашивал его непременный член.
Петров вспыхивал до самых ушей.
- Я, помилуйте, Михайло Петрович, взял только у товарища на
подержание... Помилуйте-с! - отвечал он прерывисто нетвердым голосом.
- На подержание вы взяли!.. - возражал ему бухгалтер. - Целый день
продуваете да замок отвинчиваете... Что-нибудь одно: либо за утичьими
хвостами бегать, либо служить.
- Я служить стараюсь! - говорил Петров, обращаясь более к непременному
члену.
- Кабы старались, так бы не то и было, - возражал ему снова бухгалтер.
- Мать-то, этта, приезжала и почесть что в ногах валялась и плакала:
последнюю после отца шубенку в три листика проиграли!.. Еще дворянин! Точно
зараза какая... только других портите и развращаете.
- Что ж, маменька, конечно что, вольна все говорить, - отвечал Петров,
опуская невиннейшим образом глаза в землю.
- Все на вас говорят! - произносил с досадою Иосаф и уходил из
присутствия.
За такого рода суровость, а главное, я думаю, и за образ своей жизни,
он и прозван был от своих подчиненных "отче Иосафий".
Но в самом ли деле этот человек был таков?.. Нет, и тысячи раз нет!!!
II
Как ни давно это было, но мы еще очень хорошо помним сквернейший
сентябрьский день, сырой, холодный; помним длинную залу, тоже сырую и
холодную, с распростертыми над нами по потолку ее всевозможными богами и
богинями Олимпа, залу почти без всяких следов жилья человеческого. Посредине
ее стоял огромный стол, покрытый красным сукном. По двум стенам шли сплошь
шкафы с книгами и с стоявшими наверху их греческими мудрецами. Тщетно
старался я прочитать заглавия некоторых книг и ничего не понял. Какая-то
экзегетика, герменевтика{436} и тому подобное... бог знает что такое. По
третьей стене, под портретом государя, нарисованного в короне и порфире,
стояли мы, человек тридцать мальчиков, в новеньких вицмундирчиках и с
глубокой тоской на сердце от грядущей нам будущности. По четвертой стене, у
окон, размещались на креслах наши родители. Маменька Сокальского, например,
очень полная и нарядная дама, чрезвычайно важничала: развалившись в креслах,
она с таким видом играла своей лорнеткой, которым явно хотела показать, что
она делает величайшую честь этому месту, в которое, по чувству материнской
любви, решилась прийти и просидеть полчаса. Папенька Арнаутова, кривой
помещик, сдавал сына на выучку, кажется, точно с таким же чувством, с каким
он засыпал и рожь на мельнице. "Было бы-де всыпано, а там и баста: само
смелет как надо!" Вице-губернаторских детей, двух братьев, привел худощавый
француз-гувернер и, видимо, не желая, чтобы они смешались с плебеями,
поставил их вдали от нашей группы, а сам присел на окне и с каким-то
особенным эффектом вывернул голени у ног. Я с большим любопытством смотрел
на его узенькие, нежнопепельного цвета брюки, и невольно, сравнив их с
сильно вытянутыми на коленях штанами учителя математики, а также и с
толстыми, сосископодобными ногами учителя немецкого языка, я тут же
у