крапиву надобен и мороз, а то бы она долго жглась,
- проговорила, подмигнув глазом, Грачиха.
- На каком же основании именье ваше в опеке, за долги, что ли? -
спросил я.
- Малолетних, сударь, теперь наше имение. За малолетными, за правнуками
госпожи нашей числится оно, - отвечал Яков Иванов.
- А сыновья и внучата где же?
- Сын их единородный, - начал старик с грустною, но внушительною
важностью, - единая их утеха и радость в жизни, паче всего тем, что, бывши
еще в молодых и цветущих летах, а уже в больших чинах состояли, и службу
свою продолжали больше в иностранных землях, где, надо полагать, лишившись
тем временем супруги своей, потеряли первоначально свой рассудок, а тут и
жизнь свою кончили, оставивши на руках нашей старушки свою - дочь, а их
внуку, но и той господь бог, по воле своей, не дал долгого веку.
С каждым словом старика я видел, что лицо Грачихи больше и больше
принимало насмешливое выражение.
- Эх, полно, полно, Яков Иваныч, не ты бы говорил, не я бы слушала! -
воскликнула она, махнув рукою.
У слепца как будто бы уши поднялись при этом восклицании.
- Что ж вам так слова мои не по нраву пришли? - проговорил он.
- А то не по нраву, что не люблю, коли говорят неправду, - отвечала
Грачиха, - не от бога ваши молодые господа померли, про сынка, пускай уж, не
знаем, в Питере дело было, хоть тоже слыхали, что из-за денег все вышло: он
думал так, что маменька богата, не пожалеет для него, взял да казенным
денежкам глаза и протер, а выкупу за него не сделали. За неволю с ума
спятишь, можо, не своей смертью и помер, а принял что-нибудь, - слыхали тоже
и знаем!
- Вот вы что знаете, чего и мы не знаем, - возразил Яков Иванов.
- Шалишь, дедушка, знаешь и ты, только не сказываешь. А что про вашу
барышню, так уж это, батюшка, извини, на наших глазах было, как старая ваша
барыня во гроб ее гнала, подсылы делала да с мужем ссорила и разводила,
пошто вот вышла не за такого, за какого я хотела, а чем барин был худ? Из
себя красивый, в речах складный, как быть служащий.
Яков Иванов насильно улыбнулся.
- По вашему, сударыня, женскому рассудку, может быть, и так, - произнес
он с полупрезрительной миной, - а что как мы понимаем, так этот господин был
нашей барышне не пара.
- Знаем, сударь Яков Иваныч, - перебила Грачиха, - понимаем, батюшка,
что вы со старой госпожой вашей мнением своим никого себе равного не
находили. Фу ты, ну ты, на, смотри! Руки в боки, глаза в потолоки себя
носили, а как по-другому тоже посудить, так все ваше чванство в богатстве
было, а деньги, любезный, дело нажитое и прожитое: ты вот был больно богат,
а стал беден, дочку за купца выдавал было, а внук под красну шапку поспел.
При этом намеке все молчавшая до того старушка, жена Якова Иванова,
вспыхнула и проговорила:
- И вам, сударыня, не сказано, как век проживете: теперь вот при
состоянии, а может, тоже не лучше нас дойдете.
- Да что мне знать-то? Знать мне, матушка Алена Игнатьевна, нечего:
коли по миру идти - пойду, мне ничего. Э! Не такая моя голова, завивай горе
веревочкой: лапотницей была, лапотницей и стала! А уж кто, любезная, из
салопов и бархатов надел поневу, так уж нет, извини: тому тошно, ах, как
тошно! - отрезала Грачиха и ушла из избы, хлопнув дверью.
Алена Игнатьевна еще более покраснела; старый дворе
- проговорила, подмигнув глазом, Грачиха.
- На каком же основании именье ваше в опеке, за долги, что ли? -
спросил я.
- Малолетних, сударь, теперь наше имение. За малолетными, за правнуками
госпожи нашей числится оно, - отвечал Яков Иванов.
- А сыновья и внучата где же?
- Сын их единородный, - начал старик с грустною, но внушительною
важностью, - единая их утеха и радость в жизни, паче всего тем, что, бывши
еще в молодых и цветущих летах, а уже в больших чинах состояли, и службу
свою продолжали больше в иностранных землях, где, надо полагать, лишившись
тем временем супруги своей, потеряли первоначально свой рассудок, а тут и
жизнь свою кончили, оставивши на руках нашей старушки свою - дочь, а их
внуку, но и той господь бог, по воле своей, не дал долгого веку.
С каждым словом старика я видел, что лицо Грачихи больше и больше
принимало насмешливое выражение.
- Эх, полно, полно, Яков Иваныч, не ты бы говорил, не я бы слушала! -
воскликнула она, махнув рукою.
У слепца как будто бы уши поднялись при этом восклицании.
- Что ж вам так слова мои не по нраву пришли? - проговорил он.
- А то не по нраву, что не люблю, коли говорят неправду, - отвечала
Грачиха, - не от бога ваши молодые господа померли, про сынка, пускай уж, не
знаем, в Питере дело было, хоть тоже слыхали, что из-за денег все вышло: он
думал так, что маменька богата, не пожалеет для него, взял да казенным
денежкам глаза и протер, а выкупу за него не сделали. За неволю с ума
спятишь, можо, не своей смертью и помер, а принял что-нибудь, - слыхали тоже
и знаем!
- Вот вы что знаете, чего и мы не знаем, - возразил Яков Иванов.
- Шалишь, дедушка, знаешь и ты, только не сказываешь. А что про вашу
барышню, так уж это, батюшка, извини, на наших глазах было, как старая ваша
барыня во гроб ее гнала, подсылы делала да с мужем ссорила и разводила,
пошто вот вышла не за такого, за какого я хотела, а чем барин был худ? Из
себя красивый, в речах складный, как быть служащий.
Яков Иванов насильно улыбнулся.
- По вашему, сударыня, женскому рассудку, может быть, и так, - произнес
он с полупрезрительной миной, - а что как мы понимаем, так этот господин был
нашей барышне не пара.
- Знаем, сударь Яков Иваныч, - перебила Грачиха, - понимаем, батюшка,
что вы со старой госпожой вашей мнением своим никого себе равного не
находили. Фу ты, ну ты, на, смотри! Руки в боки, глаза в потолоки себя
носили, а как по-другому тоже посудить, так все ваше чванство в богатстве
было, а деньги, любезный, дело нажитое и прожитое: ты вот был больно богат,
а стал беден, дочку за купца выдавал было, а внук под красну шапку поспел.
При этом намеке все молчавшая до того старушка, жена Якова Иванова,
вспыхнула и проговорила:
- И вам, сударыня, не сказано, как век проживете: теперь вот при
состоянии, а может, тоже не лучше нас дойдете.
- Да что мне знать-то? Знать мне, матушка Алена Игнатьевна, нечего:
коли по миру идти - пойду, мне ничего. Э! Не такая моя голова, завивай горе
веревочкой: лапотницей была, лапотницей и стала! А уж кто, любезная, из
салопов и бархатов надел поневу, так уж нет, извини: тому тошно, ах, как
тошно! - отрезала Грачиха и ушла из избы, хлопнув дверью.
Алена Игнатьевна еще более покраснела; старый дворе