мирал поехал туда
и пригласил меня. Выезд был предположен 23 марта. Дул верховой ветер. Слухи
носились, что на Волге еще много льду. Съехавшись в порт, мы действительно
увидели весь околоберег замерзшим. Проламывая и расталкивая лед, добрались
мы кое-как в катере до парохода, дали ход и стали сниматься с якоря. Пароход
сначала было двинулся, но, затираемый льдом, не слушался руля и не
ворочался, и, только употребив завозы, мы выбрались на фарватер. Все стояли
на палубе, хоть ветер и продувал до костей. Скоро миновалась Астрахань,
миновалось и Царево, а там и пошли тянуться однообразные и мертвенные
берега: то ровные пустыри, то высокий камыш, очень похожий на поспевшую
рожь, только в десять раз крупней ее. Местами он горел. "Это отчего?" -
спросил я. - "Нарочно жгут, иначе он на следующий год не вырастет", -
ответили мне.
С пятнадцатой, кажется, версты виды несколько пооживились: стояли на
якорях кусовые*, и бойко шли косные, из которых некоторые едва отставали от
парохода. По берегу стали показываться рыбные ватаги** и калмыцкие кибитки,
пред которыми толпились задымленные и волосатые калмыки и нагие их
мальчишки. В стороне на одной из отмелей сидели белые, довольно большие, и
черные, поменьше, птицы. Это пеликаны и бакланы, две разные породы, но
живущие между собой в замечательно оригинальных отношениях: бакланы
составляют для пеликанов какой-то чернорабочий класс. Они подгоняют и ловят
для пеликанов рыбу и будто бы даже кладут им ее в рот, засовывая при этом
случае свой клюв в их глотку, но чем вознаграждают их пеликаны за эту
услугу, неизвестно; кажется, ничем: ни дать ни взять как на новой половине
земного шара белая и черная породы людей.
______________
* Большая лодка. (Прим. автора.).
** Небольшие селения, вроде наших деревень (Прим. автора.).
Для здешнего плавания только и спасение, когда дует ветер с моря и дает
возможность проходить через три главные мели: Княжевскую, Харбайскую и
Ракушинскую. Маленький пароход наш сидел в воде только четыре фута, но и
того было много: на Княжевской россыпи пошли мы тихим ходом и стали кидать
лот: "6 фут, 5 фут, 4 3/4", - кричал матрос.
- Авось, пройдем и Харбайскую, она меньше Княжевской на один только
фут, - сказал капитан; но Харбайскую не прошли. Надобно было пересесть на
катер. Невдалеке виднелась деревня Оля, в которой поселены русские мужики,
бывшие некогда в плену в Хиве. Адмирал благоразумно приказал грести к этому
селению. Подъехали. Навстречу к нам вышло несколько мужиков. Мы стали
расспрашивать их. "На катере, говорят, не проедете Ракушинскую россыпь:
мелко". - "Давайте ваши лодки". - "Да и на лодках, которые побольше, нельзя,
а на бударках", - ответили нам и стали снаряжать бударки. Я пришел в ужас,
взглянув на маленькую и едва сколоченную лодчонку, в которой сверх того
случай усадил меня с почтенным и значительно полным полковником Б. До сих
пор не могу я без неприятного ощущения представить себе его массивной
фигуры. Мне казалось, что мы оба с ним поместились в суповой ложке и что
достаточно с нашей стороны одного движения, чтобы бударка кувыркнулась вверх
дном, а полковник между тем находил какое-то странное наслаждение
осматривать окрестность и беспрестанно ворочался из стороны в сторону.
Проехав мель, нам пришлось ехать почти море
и пригласил меня. Выезд был предположен 23 марта. Дул верховой ветер. Слухи
носились, что на Волге еще много льду. Съехавшись в порт, мы действительно
увидели весь околоберег замерзшим. Проламывая и расталкивая лед, добрались
мы кое-как в катере до парохода, дали ход и стали сниматься с якоря. Пароход
сначала было двинулся, но, затираемый льдом, не слушался руля и не
ворочался, и, только употребив завозы, мы выбрались на фарватер. Все стояли
на палубе, хоть ветер и продувал до костей. Скоро миновалась Астрахань,
миновалось и Царево, а там и пошли тянуться однообразные и мертвенные
берега: то ровные пустыри, то высокий камыш, очень похожий на поспевшую
рожь, только в десять раз крупней ее. Местами он горел. "Это отчего?" -
спросил я. - "Нарочно жгут, иначе он на следующий год не вырастет", -
ответили мне.
С пятнадцатой, кажется, версты виды несколько пооживились: стояли на
якорях кусовые*, и бойко шли косные, из которых некоторые едва отставали от
парохода. По берегу стали показываться рыбные ватаги** и калмыцкие кибитки,
пред которыми толпились задымленные и волосатые калмыки и нагие их
мальчишки. В стороне на одной из отмелей сидели белые, довольно большие, и
черные, поменьше, птицы. Это пеликаны и бакланы, две разные породы, но
живущие между собой в замечательно оригинальных отношениях: бакланы
составляют для пеликанов какой-то чернорабочий класс. Они подгоняют и ловят
для пеликанов рыбу и будто бы даже кладут им ее в рот, засовывая при этом
случае свой клюв в их глотку, но чем вознаграждают их пеликаны за эту
услугу, неизвестно; кажется, ничем: ни дать ни взять как на новой половине
земного шара белая и черная породы людей.
______________
* Большая лодка. (Прим. автора.).
** Небольшие селения, вроде наших деревень (Прим. автора.).
Для здешнего плавания только и спасение, когда дует ветер с моря и дает
возможность проходить через три главные мели: Княжевскую, Харбайскую и
Ракушинскую. Маленький пароход наш сидел в воде только четыре фута, но и
того было много: на Княжевской россыпи пошли мы тихим ходом и стали кидать
лот: "6 фут, 5 фут, 4 3/4", - кричал матрос.
- Авось, пройдем и Харбайскую, она меньше Княжевской на один только
фут, - сказал капитан; но Харбайскую не прошли. Надобно было пересесть на
катер. Невдалеке виднелась деревня Оля, в которой поселены русские мужики,
бывшие некогда в плену в Хиве. Адмирал благоразумно приказал грести к этому
селению. Подъехали. Навстречу к нам вышло несколько мужиков. Мы стали
расспрашивать их. "На катере, говорят, не проедете Ракушинскую россыпь:
мелко". - "Давайте ваши лодки". - "Да и на лодках, которые побольше, нельзя,
а на бударках", - ответили нам и стали снаряжать бударки. Я пришел в ужас,
взглянув на маленькую и едва сколоченную лодчонку, в которой сверх того
случай усадил меня с почтенным и значительно полным полковником Б. До сих
пор не могу я без неприятного ощущения представить себе его массивной
фигуры. Мне казалось, что мы оба с ним поместились в суповой ложке и что
достаточно с нашей стороны одного движения, чтобы бударка кувыркнулась вверх
дном, а полковник между тем находил какое-то странное наслаждение
осматривать окрестность и беспрестанно ворочался из стороны в сторону.
Проехав мель, нам пришлось ехать почти море