залось
не совсем удобно: нельзя ни по льду, потому что лед проломится, ни на
пароме, потому что лед, а перевозят калмыки на салазках: вас само по себе,
человека само по себе, а вещи само по себе. Так потащили и меня двое
калмычонков. Сначала они бежали рысью; лед между тем выгибался на трещинах,
из которых выступала вода; в стороне, не больше как на сажень, была
полузамерзшая прорубь для прохода парома; с половины реки калмычонки что-то
болтнули между собой по-своему и пошли шагом.
- Что же вы не бежите? Везите проворнее! - сказал я.
Они оглянулись на меня и улыбнулись.
- Нет, барин, ничего, тут крепко, - сказал один из них совершенно чисто
по-русски.
- А у того берега опасно? - спросил я.
- Там провалишься, пожалуй, хлибит{503}, а тут ядреный лед, - отвечал
калмычонок и опять что-то болтнул товарищу.
Но как же идут обозы, спрашивается. Идут и проваливаются, а иногда и
тонут; на счастье: вывезет - так ладно, а не вывезет - так тоже ладно!
С калмыцких салазок я попал по колено в грязь, а из грязи взмостился на
подъехавшую за мной почтовую телегу и велел себя везти в гостиницу, с жадным
любопытством смотря на всех и на все. Азиатский характер дает себя
чувствовать сразу: маленькие деревянные домишки, по большей части за
забором, а который на улицу, так с закрытыми окнами, закоптелые, неуклюжие,
с черепичными крышами, каменные дома с такими же неуклюжими балконами или,
скорей, целыми галереями, и непременно на двор. После безлюдного степного
пути мне показалось, что я попал в многолюднейший город, и то на ярмарку:
народ кишмя кишит на улицах. И что за разнообразие в костюмах: малахай,
персидская шапка, армяк, халат, чуха{503}! Точно после столпотворения
вавилонского, отовсюду до вас долетают звуки разнообразных языков, и во всех
словах как будто бы так и слышится: рцы. Пропасть грязных мелочных лавочек,
тьма собак, и все какие-то с опущенными хвостами и смирные; наконец, коровы,
свиньи и толстоголовые татарские мальчишки, немного опрятнее и красивее
свиней. Я каждую минуту ждал, что кувыркнусь, хотя и ехал шагом: мостовой и
следа нет, улицы устроены какими-то яминами в середине, в которых стоит
глубокая грязь, и вас везут почти по тротуарам.
В гостинице, куда меня привезли, отвели мне, как водится, сыроватый и
темноватый нумер с диваном, со столом и картинками, которые на этот раз
изображали поучительно печальную историю Фауста и Маргариты.
Итак, подумал я не без удовольствия, для меня миновался этот степной
путь с его вьюгами, голодом и девственной природой, не зараженной людским
дыханием и не изуродованной ни шоссе, ни железными дорогами.
- Дай мне, братец, есть, - сказал я провожавшему меня номерщику.
Он подал огромную порцию стерляжьей ухи, свежей осетрины и жареного
фазана, при котором место огурцов занимали соленая дыня и виноград.
- Вот с этой стороны Астрахань красива, - сказал я сам себе и заснул,
как может заснуть человек, проехавший в перекидной повозке, на почтовых две
тысячи верст.
Бирючья коса
С кем бы вы в Астрахани ни заговорили о море: с морским ли, с
чиновником ли земской полиции, - от всех вы услышите на втором - третьем
слове: Бирючья коса. Это маленький островок, на котором содержится
брандвахта{504}, устроены карантин и таможенная застава. Ад
не совсем удобно: нельзя ни по льду, потому что лед проломится, ни на
пароме, потому что лед, а перевозят калмыки на салазках: вас само по себе,
человека само по себе, а вещи само по себе. Так потащили и меня двое
калмычонков. Сначала они бежали рысью; лед между тем выгибался на трещинах,
из которых выступала вода; в стороне, не больше как на сажень, была
полузамерзшая прорубь для прохода парома; с половины реки калмычонки что-то
болтнули между собой по-своему и пошли шагом.
- Что же вы не бежите? Везите проворнее! - сказал я.
Они оглянулись на меня и улыбнулись.
- Нет, барин, ничего, тут крепко, - сказал один из них совершенно чисто
по-русски.
- А у того берега опасно? - спросил я.
- Там провалишься, пожалуй, хлибит{503}, а тут ядреный лед, - отвечал
калмычонок и опять что-то болтнул товарищу.
Но как же идут обозы, спрашивается. Идут и проваливаются, а иногда и
тонут; на счастье: вывезет - так ладно, а не вывезет - так тоже ладно!
С калмыцких салазок я попал по колено в грязь, а из грязи взмостился на
подъехавшую за мной почтовую телегу и велел себя везти в гостиницу, с жадным
любопытством смотря на всех и на все. Азиатский характер дает себя
чувствовать сразу: маленькие деревянные домишки, по большей части за
забором, а который на улицу, так с закрытыми окнами, закоптелые, неуклюжие,
с черепичными крышами, каменные дома с такими же неуклюжими балконами или,
скорей, целыми галереями, и непременно на двор. После безлюдного степного
пути мне показалось, что я попал в многолюднейший город, и то на ярмарку:
народ кишмя кишит на улицах. И что за разнообразие в костюмах: малахай,
персидская шапка, армяк, халат, чуха{503}! Точно после столпотворения
вавилонского, отовсюду до вас долетают звуки разнообразных языков, и во всех
словах как будто бы так и слышится: рцы. Пропасть грязных мелочных лавочек,
тьма собак, и все какие-то с опущенными хвостами и смирные; наконец, коровы,
свиньи и толстоголовые татарские мальчишки, немного опрятнее и красивее
свиней. Я каждую минуту ждал, что кувыркнусь, хотя и ехал шагом: мостовой и
следа нет, улицы устроены какими-то яминами в середине, в которых стоит
глубокая грязь, и вас везут почти по тротуарам.
В гостинице, куда меня привезли, отвели мне, как водится, сыроватый и
темноватый нумер с диваном, со столом и картинками, которые на этот раз
изображали поучительно печальную историю Фауста и Маргариты.
Итак, подумал я не без удовольствия, для меня миновался этот степной
путь с его вьюгами, голодом и девственной природой, не зараженной людским
дыханием и не изуродованной ни шоссе, ни железными дорогами.
- Дай мне, братец, есть, - сказал я провожавшему меня номерщику.
Он подал огромную порцию стерляжьей ухи, свежей осетрины и жареного
фазана, при котором место огурцов занимали соленая дыня и виноград.
- Вот с этой стороны Астрахань красива, - сказал я сам себе и заснул,
как может заснуть человек, проехавший в перекидной повозке, на почтовых две
тысячи верст.
Бирючья коса
С кем бы вы в Астрахани ни заговорили о море: с морским ли, с
чиновником ли земской полиции, - от всех вы услышите на втором - третьем
слове: Бирючья коса. Это маленький островок, на котором содержится
брандвахта{504}, устроены карантин и таможенная застава. Ад