ное
время в окно, из которого виднелась колокольня, несколько домовых крыш и
клочок неба. О чем бухгалтер думал в это время, - сказать трудно; но по
всему заметно было, что мысль его была шире того небольшого пространства, в
котором являлся ему божий мир сквозь канцелярское окно, шире и глубже даже
тех мыслей, которые заключались в цифрах лежавшей перед ним книги.
Часов с одиннадцати обыкновенно в Приказ начинала собираться публика, и
первые являлись купцы с вкладами. Случалось так, что какой-нибудь из них,
забежав наскоро в Приказ, тяжело дыша и с беспокойными глазами, прямо
обращался к бухгалтеру:
- Член здеся-тко-с али нет?
- У губернатора, - отвечал Ферапонтов.
- Эхма-тка! - говорил купец, прищелкнув языком и почесав в затылке. -
Деньжонки бы внести надо... задержат, пожалуй!.. А делов-то... делов...
- Давайте, - говорил ему на это лаконически Иосаф, и купец, нимало не
задумываясь, вытаскивал из кармана иногда тысяч пять, шесть, десять серебром
и отдавал их ему на руки, твердо уверенный, что завтра же получит на них
билет.
Все помещики, имения которых были заложены в Приказе, тоже знали Иосафа
и тоже прямо обращались к нему. Более смирные из них даже чувствовали к нему
некоторый страх.
- Асаф Асафыч? А Асаф Асафыч? - говорили они, подходя не без робости к
его конторке (бухгалтер не любил на первый зов откликаться). - А что имение
мое назначено в продажу? - заключал проситель уже жалобным голосом.
Ферапонтов взглядывал на него. Имени он почти ни у кого не спрашивал и
каждого узнавал по лицу.
- Сахаровых? - произносил он, развертывая толстую книгу.
- Сахаровых, - отвечал робко помещик.
- Семнадцатого апреля назначено в продажу, - отвечал Ферапонтов.
Помещик окончательно терялся.
- Да как же это, ей-богу, вот те и раз! - произносил он почти со
слезами на глазах.
Бухгалтер иногда, после нескольких минут молчания, снова развертывал
книгу и, просмотрев ее внимательно, произносил:
- Перезаложите. Перезаложить можно.
- Можно? - спрашивал помещик с расцветающим лицом.
- Можно. А вы и не знали того? - говорил Иосаф Иосафыч: в голосе его
слышалась легкая насмешка.
Помещик от радости почти вприскочку уходил из Приказа.
- Пред сенным ковчегом скакаше играя!.. - произносил ему вслед
столоначальник первого стола, большой шутник и зубоскал. При этом молодые
писцы самым искренним образом фыркали себе под нос, а которые постарше,
улыбались и качали головами. Один только Иосаф в подобных случаях хоть бы
бровью поводил. Он вообще с канцелярией никогда не вступал ни в какого рода
посторонние разговоры и был строг: в особенности почти что гонению с его
стороны подвергались молодые, недоучившиеся дворяне, поступившие на службу
так только, чтобы вилять от нее хвостом. В конце почт каждого месяца он
вдруг входил в присутственную комнату и начинал мрачно смотреть в окно.
- Что вы тут: на что глядите? - спрашивал его непременный член.
- Так, ни на что-с, - отвечал Иосаф и потом, после короткого молчания,
прибавлял: - Петрова бы вот надо совсем из службы выгнать.
- А что такое? - спрашивал непременный член с некоторым испугом. Петров
был, как известно, личным протеже начальника губернии.
- А то, что уж ружье завел, - отвечал Ферапонтов.
- Скажите, пожалуйста! - произносил непременный член
гор
время в окно, из которого виднелась колокольня, несколько домовых крыш и
клочок неба. О чем бухгалтер думал в это время, - сказать трудно; но по
всему заметно было, что мысль его была шире того небольшого пространства, в
котором являлся ему божий мир сквозь канцелярское окно, шире и глубже даже
тех мыслей, которые заключались в цифрах лежавшей перед ним книги.
Часов с одиннадцати обыкновенно в Приказ начинала собираться публика, и
первые являлись купцы с вкладами. Случалось так, что какой-нибудь из них,
забежав наскоро в Приказ, тяжело дыша и с беспокойными глазами, прямо
обращался к бухгалтеру:
- Член здеся-тко-с али нет?
- У губернатора, - отвечал Ферапонтов.
- Эхма-тка! - говорил купец, прищелкнув языком и почесав в затылке. -
Деньжонки бы внести надо... задержат, пожалуй!.. А делов-то... делов...
- Давайте, - говорил ему на это лаконически Иосаф, и купец, нимало не
задумываясь, вытаскивал из кармана иногда тысяч пять, шесть, десять серебром
и отдавал их ему на руки, твердо уверенный, что завтра же получит на них
билет.
Все помещики, имения которых были заложены в Приказе, тоже знали Иосафа
и тоже прямо обращались к нему. Более смирные из них даже чувствовали к нему
некоторый страх.
- Асаф Асафыч? А Асаф Асафыч? - говорили они, подходя не без робости к
его конторке (бухгалтер не любил на первый зов откликаться). - А что имение
мое назначено в продажу? - заключал проситель уже жалобным голосом.
Ферапонтов взглядывал на него. Имени он почти ни у кого не спрашивал и
каждого узнавал по лицу.
- Сахаровых? - произносил он, развертывая толстую книгу.
- Сахаровых, - отвечал робко помещик.
- Семнадцатого апреля назначено в продажу, - отвечал Ферапонтов.
Помещик окончательно терялся.
- Да как же это, ей-богу, вот те и раз! - произносил он почти со
слезами на глазах.
Бухгалтер иногда, после нескольких минут молчания, снова развертывал
книгу и, просмотрев ее внимательно, произносил:
- Перезаложите. Перезаложить можно.
- Можно? - спрашивал помещик с расцветающим лицом.
- Можно. А вы и не знали того? - говорил Иосаф Иосафыч: в голосе его
слышалась легкая насмешка.
Помещик от радости почти вприскочку уходил из Приказа.
- Пред сенным ковчегом скакаше играя!.. - произносил ему вслед
столоначальник первого стола, большой шутник и зубоскал. При этом молодые
писцы самым искренним образом фыркали себе под нос, а которые постарше,
улыбались и качали головами. Один только Иосаф в подобных случаях хоть бы
бровью поводил. Он вообще с канцелярией никогда не вступал ни в какого рода
посторонние разговоры и был строг: в особенности почти что гонению с его
стороны подвергались молодые, недоучившиеся дворяне, поступившие на службу
так только, чтобы вилять от нее хвостом. В конце почт каждого месяца он
вдруг входил в присутственную комнату и начинал мрачно смотреть в окно.
- Что вы тут: на что глядите? - спрашивал его непременный член.
- Так, ни на что-с, - отвечал Иосаф и потом, после короткого молчания,
прибавлял: - Петрова бы вот надо совсем из службы выгнать.
- А что такое? - спрашивал непременный член с некоторым испугом. Петров
был, как известно, личным протеже начальника губернии.
- А то, что уж ружье завел, - отвечал Ферапонтов.
- Скажите, пожалуйста! - произносил непременный член
гор