льник, глядя на него с участием.
Иосаф, по-прежнему ни на кого не глядя, прошел канцеляриею. Спустившись
с лестницы и постояв несколько времени в раздумье, он пошел не домой, а
отправился к дому Дурындиных. Там у ворот на лавочке он увидел сидящего
лакея-казачка.
- Дома господа? - спросил он.
- Никак нет-с, - отвечал тот.
Иосаф побледнел.
- Где же они?
- Гулять ушли-с на бульвар.
У Иосафа отлегло от сердца.
- Ну, так и я туда пойду, - проговорил он уже с улыбкой и, вынув из
кармана рубль серебром, дал его лакею.
Тот даже удивился.
- Они там-с наверное, - подтвердил он.
Иосаф проворно зашагал к бульвару. На средней главной аллее он еще
издали узнал идущего впереди под ручку с сестрою Бжестовского, который был
на этот раз в пестром пиджаке, с тоненькой, из китового уса, тросточкой и в
соломенной шляпе. На Эмилии была та же белая шляпа, тот же белый кашемировый
бурнус, но только надетый на голубое барежевое платье, которое, низко
спускаясь сзади, волочилось по песку. Какой-то королевой с царственным
шлейфом показалась она Иосафу. На половине дорожки он их нагнал.
- Ах, Асаф Асафыч! - воскликнула Эмилия и заметно сконфузилась. -
Скажите, где вы это пропадали?
- Я ездил-с и сейчас только вернулся, - отвечал Иосаф и тут только,
встретясь с такими нарядными людьми, заметил, что он был небрит, весь
перемаран, в пуху и в грязи, и сильно того устыдился. - Извините, я в чем
был в дороге, в том и являюсь! - проговорил он.
- О, боже мой, только бы видеть вас! - сказала Эмилия и, оставив руку
брата, пошла рядом с Иосафом. - Но где ж вы именно были? - спросила она.
- Я ездил-с по вашему делу. Оно кончено теперь... Я сегодня и деньги
уже внес.
- Нет, не может быть? - воскликнула Эмилия растерянным голосом, и щечки
ее слегка задрожали и покрылись румянцем, на глазах навернулись слезы.
- Внес-с, - отвечал Иосаф, тоже едва сдерживая волнение.
- Брат! Асаф Асафыч говорит, - продолжала Эмилия, относясь к
Бжестовскому, - что он наше дело кончил и внес за нас.
- Не может быть! - воскликнул тот, очень, кажется, в свою очередь, тоже
удивленный. - Но где же вы денег взяли?
- Я занял тут у одного господина! - отвечал с улыбкой Иосаф. - Теперь
только надо поскорее продать вам лес и мельницу.
- Ну да, непременно, как можно скорее! - проговорила с нервным
нетерпением Эмилия.
- Я готов хоть завтра же ехать, - отвечал, пожимая плечами,
Бжестовский.
- Да уж, пожалуйста; а то мне, пожалуй, худо будет, - проговорил Иосаф
и опять улыбнулся.
- Боже мой! Я опомниться еще хорошенько не могу, - говорила Эмилия,
беря себя за голову. - Асаф Асафыч, дайте мне вашу руку, - прибавила она.
Иосаф подал.
- Но, может быть, вы не любите с дамами ходить под руку, - сказала она,
пройдя несколько шагов.
- Напротив-с, - это для меня такое блаженство, - отвечал Иосаф.
Эмилия крепко оперлась на его руку. Герой мой в одно и то же время
блаженствовал и сгорал стыдом. Между тем погода совершенно переменилась; в
воздухе сделалось так тихо, что ни один листок на деревьях не шевелился; на
небе со всех сторон надвигались черные, как вороново крыло, тучи, и начинало
уж вдали погремливать.
- Боже мой, мой бедный бурнус! - воскликнула Эмилия, показывая на
упавшие на него две-три дождинки.
Иосаф, по-прежнему ни на кого не глядя, прошел канцеляриею. Спустившись
с лестницы и постояв несколько времени в раздумье, он пошел не домой, а
отправился к дому Дурындиных. Там у ворот на лавочке он увидел сидящего
лакея-казачка.
- Дома господа? - спросил он.
- Никак нет-с, - отвечал тот.
Иосаф побледнел.
- Где же они?
- Гулять ушли-с на бульвар.
У Иосафа отлегло от сердца.
- Ну, так и я туда пойду, - проговорил он уже с улыбкой и, вынув из
кармана рубль серебром, дал его лакею.
Тот даже удивился.
- Они там-с наверное, - подтвердил он.
Иосаф проворно зашагал к бульвару. На средней главной аллее он еще
издали узнал идущего впереди под ручку с сестрою Бжестовского, который был
на этот раз в пестром пиджаке, с тоненькой, из китового уса, тросточкой и в
соломенной шляпе. На Эмилии была та же белая шляпа, тот же белый кашемировый
бурнус, но только надетый на голубое барежевое платье, которое, низко
спускаясь сзади, волочилось по песку. Какой-то королевой с царственным
шлейфом показалась она Иосафу. На половине дорожки он их нагнал.
- Ах, Асаф Асафыч! - воскликнула Эмилия и заметно сконфузилась. -
Скажите, где вы это пропадали?
- Я ездил-с и сейчас только вернулся, - отвечал Иосаф и тут только,
встретясь с такими нарядными людьми, заметил, что он был небрит, весь
перемаран, в пуху и в грязи, и сильно того устыдился. - Извините, я в чем
был в дороге, в том и являюсь! - проговорил он.
- О, боже мой, только бы видеть вас! - сказала Эмилия и, оставив руку
брата, пошла рядом с Иосафом. - Но где ж вы именно были? - спросила она.
- Я ездил-с по вашему делу. Оно кончено теперь... Я сегодня и деньги
уже внес.
- Нет, не может быть? - воскликнула Эмилия растерянным голосом, и щечки
ее слегка задрожали и покрылись румянцем, на глазах навернулись слезы.
- Внес-с, - отвечал Иосаф, тоже едва сдерживая волнение.
- Брат! Асаф Асафыч говорит, - продолжала Эмилия, относясь к
Бжестовскому, - что он наше дело кончил и внес за нас.
- Не может быть! - воскликнул тот, очень, кажется, в свою очередь, тоже
удивленный. - Но где же вы денег взяли?
- Я занял тут у одного господина! - отвечал с улыбкой Иосаф. - Теперь
только надо поскорее продать вам лес и мельницу.
- Ну да, непременно, как можно скорее! - проговорила с нервным
нетерпением Эмилия.
- Я готов хоть завтра же ехать, - отвечал, пожимая плечами,
Бжестовский.
- Да уж, пожалуйста; а то мне, пожалуй, худо будет, - проговорил Иосаф
и опять улыбнулся.
- Боже мой! Я опомниться еще хорошенько не могу, - говорила Эмилия,
беря себя за голову. - Асаф Асафыч, дайте мне вашу руку, - прибавила она.
Иосаф подал.
- Но, может быть, вы не любите с дамами ходить под руку, - сказала она,
пройдя несколько шагов.
- Напротив-с, - это для меня такое блаженство, - отвечал Иосаф.
Эмилия крепко оперлась на его руку. Герой мой в одно и то же время
блаженствовал и сгорал стыдом. Между тем погода совершенно переменилась; в
воздухе сделалось так тихо, что ни один листок на деревьях не шевелился; на
небе со всех сторон надвигались черные, как вороново крыло, тучи, и начинало
уж вдали погремливать.
- Боже мой, мой бедный бурнус! - воскликнула Эмилия, показывая на
упавшие на него две-три дождинки.