утом сюртуке и без
эполет. Засохшая на губах беленькая пена ясно свидетельствовала о состоянии
его духа.
- Любезнейший! Ступайте сейчас и посадите в острог бухгалтера Приказа
Ферапонтова! - сказал он мне довольно еще ласковым голосом.
Я посмотрел на него.
- По какому-нибудь делу, ваше превосходительство?
- Он там деньги украл из Приказа. В канцелярии вы получите предписание.
- И в нем будет сказано, чтоб я посадил его в острог?
- Да-с! - отвечал губернатор, и беленькая пенка на губах его опять
смокла. - Вы будете производить дело вместе с полицмейстером. Миротворить не
извольте.
Далее разговаривать, я знал, что было нечего, а потому поклонился и
вышел.
В канцелярии я в самом деле нашел полицмейстера, косого, рябого
подполковника. В полной форме, с перетянутой шарфом талией и держа в обеих
руках каску, стоял он и серьезнейшим образом смотрел, как писец записывал
ему предписание в исходящую.
- Что это такое за дело? - спросил я его.
- Деньги в Приказе пропали; бухгалтер цапнул.
- Но с какой же стати? Он, сколько я его знаю, честный человек.
- Понадобились, видно, - отвечал полицмейстер, засовывая предписание за
борт мундира. - Поедемте, однако, - прибавил он.
Я пошел. Мне всегда этот человек был противен, но в настоящую минуту
просто показался страшен. Он посадил меня к себе на пролетку, и пожарная
пара понесла нас марш-марш.
Сзади за нами по-прежнему скакал жандарм.
- Барынька тут одна была. Он с ней снюхался и всыпал за нее в Приказ
деньги графа Араксина! - объяснил мне коротко полицмейстер.
- Где ж она теперь?
- Да она-то ладила было прямо из деревни в Питер махнуть. На постоялом
дворе уж я ее перехватил. Сидит теперь там под караулом.
Перед маленьким деревянным домом полицмейстер велел остановиться.
Отворив наотмашь калитку, он прошел по двору и на деревянном прирубном
крыльчике начал стучать кулаком в затвор„нную дверь. Ее отворила нам
впотьмах баба-кухарка.
- Дома барин? - спросил полицмейстер.
Она что-то такое мыкнула нам в ответ. Полицмейстер, так же нецеремонно
отворивши и следующую дверь, вошел в темное зальцо.
- Вставайте, от губернатора к вам приехали! - сказал он громко.
В соседней комнате что-то зашевелилось... шаркнулась спичка и
загорелась синевато-бледным пламенем: Иосаф, босой, с растрепанными волосами
и накинув наскоро халатишко, вставал... Дрожащими руками он засветил свечку
и вытянулся перед нами во весь свой громадный рост. Я почти не узнал его, до
того он в последнее время постарел, похудел и пожелтел.
Надобно сказать, что и до настоящей ужасной минуты мне было как-то
совестно против него. Служа с ним уже несколько лет в одном городе, я
видался с ним чрезвычайно редко, и хоть каждый раз приглашал его посетить
меня, но он отмалчивался и не заходил. Теперь же я решительно не знал, куда
мне глядеть. Иосаф тоже стоял с потупленными глазами.
- Там барыня одна показала, что вы внесли за нее в Приказ деньги графа
Араксина, - начал полицмейстер прямо.
- Где же она теперь-с? - спросил Иосаф вместо всякого ответа.
- Она здесь... теперь только вам надо дать объяснение, что вы
действительно внесли за нее. Она этот долг принимает на себя.
- Как же это она принимает? - спросил опять Иосаф.
- Так уж, принимает, пишите скорее! Вот тут и чер
эполет. Засохшая на губах беленькая пена ясно свидетельствовала о состоянии
его духа.
- Любезнейший! Ступайте сейчас и посадите в острог бухгалтера Приказа
Ферапонтова! - сказал он мне довольно еще ласковым голосом.
Я посмотрел на него.
- По какому-нибудь делу, ваше превосходительство?
- Он там деньги украл из Приказа. В канцелярии вы получите предписание.
- И в нем будет сказано, чтоб я посадил его в острог?
- Да-с! - отвечал губернатор, и беленькая пенка на губах его опять
смокла. - Вы будете производить дело вместе с полицмейстером. Миротворить не
извольте.
Далее разговаривать, я знал, что было нечего, а потому поклонился и
вышел.
В канцелярии я в самом деле нашел полицмейстера, косого, рябого
подполковника. В полной форме, с перетянутой шарфом талией и держа в обеих
руках каску, стоял он и серьезнейшим образом смотрел, как писец записывал
ему предписание в исходящую.
- Что это такое за дело? - спросил я его.
- Деньги в Приказе пропали; бухгалтер цапнул.
- Но с какой же стати? Он, сколько я его знаю, честный человек.
- Понадобились, видно, - отвечал полицмейстер, засовывая предписание за
борт мундира. - Поедемте, однако, - прибавил он.
Я пошел. Мне всегда этот человек был противен, но в настоящую минуту
просто показался страшен. Он посадил меня к себе на пролетку, и пожарная
пара понесла нас марш-марш.
Сзади за нами по-прежнему скакал жандарм.
- Барынька тут одна была. Он с ней снюхался и всыпал за нее в Приказ
деньги графа Араксина! - объяснил мне коротко полицмейстер.
- Где ж она теперь?
- Да она-то ладила было прямо из деревни в Питер махнуть. На постоялом
дворе уж я ее перехватил. Сидит теперь там под караулом.
Перед маленьким деревянным домом полицмейстер велел остановиться.
Отворив наотмашь калитку, он прошел по двору и на деревянном прирубном
крыльчике начал стучать кулаком в затвор„нную дверь. Ее отворила нам
впотьмах баба-кухарка.
- Дома барин? - спросил полицмейстер.
Она что-то такое мыкнула нам в ответ. Полицмейстер, так же нецеремонно
отворивши и следующую дверь, вошел в темное зальцо.
- Вставайте, от губернатора к вам приехали! - сказал он громко.
В соседней комнате что-то зашевелилось... шаркнулась спичка и
загорелась синевато-бледным пламенем: Иосаф, босой, с растрепанными волосами
и накинув наскоро халатишко, вставал... Дрожащими руками он засветил свечку
и вытянулся перед нами во весь свой громадный рост. Я почти не узнал его, до
того он в последнее время постарел, похудел и пожелтел.
Надобно сказать, что и до настоящей ужасной минуты мне было как-то
совестно против него. Служа с ним уже несколько лет в одном городе, я
видался с ним чрезвычайно редко, и хоть каждый раз приглашал его посетить
меня, но он отмалчивался и не заходил. Теперь же я решительно не знал, куда
мне глядеть. Иосаф тоже стоял с потупленными глазами.
- Там барыня одна показала, что вы внесли за нее в Приказ деньги графа
Араксина, - начал полицмейстер прямо.
- Где же она теперь-с? - спросил Иосаф вместо всякого ответа.
- Она здесь... теперь только вам надо дать объяснение, что вы
действительно внесли за нее. Она этот долг принимает на себя.
- Как же это она принимает? - спросил опять Иосаф.
- Так уж, принимает, пишите скорее! Вот тут и чер