саф видел, что
Марфутка, еще более раскрасневшаяся, с намоченной головой и с подтыканным
подолом, то и дело что прибегала из бани на пруд за холодной водой, каждый
раз как-то подозрительно переглядываясь с извозчиком. Наконец, старуху,
наглухо закутанную и с опущенной, как бы в бесчувственности, головой, две ее
прислужницы - Марфа, совсем уже пылавшая, и другая, несколько постарше и
посолидней ее на вид, - втащили в комнату под руки и прямо опустили на
диванчик. От нее так и несло распаренным телом и бобковой мазью. Несколько
минут она не подымала головы и не открывала глаз, так что Иосаф подумал, не
умерла ли уж она.
- Не дурно ли им? - спросил он.
- Нету-тка-с! - отвечала Марфа. - Семь веников исхлестала об нее, за
неволю очекуреешь! - прибавила она шепотом и вышла.
- Палагея! - произнесла, наконец, старуха.
- Я здесь, матушка, - отвечала другая девка, почтительно приближаясь к
барыне.
- Заварила ли травки?
- Заварила, матушка-барыня, заварила.
- Подавай. Чаю у меня нет, а я богородицыну травку пью, - объявила
старуха Иосафу.
Палагея между тем возвратилась и принесла в пригоршнях, прихватив
передником, муравленый с рыльцем горшочек, аккуратно разостлала потом перед
барыней на столе толстую салфетку и вынула из шкафчика чайную чашку и очень
немного медовых сотов на блюдечке.
- Налей! - приказала ей та.
Палагея налила в чашку какой-то буроватой жидкости.
Старуха, беря по крошечке сотов и сося их, начала запивать своим
напитком и после каждого почти глотка повторяла:
- Ой, хорошо! Так и жжет в брюшке-то. Может, и вы хотите? - отнеслась
она к Иосафу; но тот отказался. - Ну, так вы поели бы чего-нибудь, -
продолжала старуха и взглянула на свою прислужницу. - В печке у тебя
брюква-то?
- В печке, матушка, с утра не вынимала.
- Принеси.
Палагея опять вышла и на этот раз уж приворотила целую корчагу с
пареной брюквой, до такой степени провонявшей, что душина от нее перебил
даже запах бобковой мази. Она своей грязной рукой выворотила Иосафу на
тарелку огромнейшую брюкву, подала потом ему хлеба и соли; но как он ни был
голоден, однако попробовал и не мог более продолжать.
- Что вы не едите? С маслом оно скусней. Подай масло-то.
Девка подала; но Иосаф и с маслом не мог; зато сама старуха взяла никак
не менее его кусище и почти с нежностию принялась его есть... По возрасту
своему она дожила уже, видно, до того полудетского состояния, когда все
сладковатое начинает нравиться.
- Вы ступайте спать на сеновал. У меня там хорошо, - сказала она Иосафу
и потом сейчас же вскрикнула: - Марфутка!
Та явилась и была уже совершенно расфранченная: с причесанной головой,
в чистой рубашке и в новом сарафане.
- Проводи вот их! - приказала барыня.
Иосаф видел, что со старухой о деньгах нечего было и разговаривать: он
печально поклонился ей и пошел. Марфутка провела его через сени, и, когда он
несколько затруднился прямо без лесенки влезть на помост, она слегка
подсадила его. В полутемноте Иосаф рассмотрел постланную ему на сене
постель. Он снял с себя только фрак и лег; под ним захрустело и сейчас же к
одному боку скатилось пересохлое сено; над головой его что-то такое шумело и
шелестело; он с большим трудом успел, наконец, догадаться, что это были
развешанные сухие веники по всевозможным пе
Марфутка, еще более раскрасневшаяся, с намоченной головой и с подтыканным
подолом, то и дело что прибегала из бани на пруд за холодной водой, каждый
раз как-то подозрительно переглядываясь с извозчиком. Наконец, старуху,
наглухо закутанную и с опущенной, как бы в бесчувственности, головой, две ее
прислужницы - Марфа, совсем уже пылавшая, и другая, несколько постарше и
посолидней ее на вид, - втащили в комнату под руки и прямо опустили на
диванчик. От нее так и несло распаренным телом и бобковой мазью. Несколько
минут она не подымала головы и не открывала глаз, так что Иосаф подумал, не
умерла ли уж она.
- Не дурно ли им? - спросил он.
- Нету-тка-с! - отвечала Марфа. - Семь веников исхлестала об нее, за
неволю очекуреешь! - прибавила она шепотом и вышла.
- Палагея! - произнесла, наконец, старуха.
- Я здесь, матушка, - отвечала другая девка, почтительно приближаясь к
барыне.
- Заварила ли травки?
- Заварила, матушка-барыня, заварила.
- Подавай. Чаю у меня нет, а я богородицыну травку пью, - объявила
старуха Иосафу.
Палагея между тем возвратилась и принесла в пригоршнях, прихватив
передником, муравленый с рыльцем горшочек, аккуратно разостлала потом перед
барыней на столе толстую салфетку и вынула из шкафчика чайную чашку и очень
немного медовых сотов на блюдечке.
- Налей! - приказала ей та.
Палагея налила в чашку какой-то буроватой жидкости.
Старуха, беря по крошечке сотов и сося их, начала запивать своим
напитком и после каждого почти глотка повторяла:
- Ой, хорошо! Так и жжет в брюшке-то. Может, и вы хотите? - отнеслась
она к Иосафу; но тот отказался. - Ну, так вы поели бы чего-нибудь, -
продолжала старуха и взглянула на свою прислужницу. - В печке у тебя
брюква-то?
- В печке, матушка, с утра не вынимала.
- Принеси.
Палагея опять вышла и на этот раз уж приворотила целую корчагу с
пареной брюквой, до такой степени провонявшей, что душина от нее перебил
даже запах бобковой мази. Она своей грязной рукой выворотила Иосафу на
тарелку огромнейшую брюкву, подала потом ему хлеба и соли; но как он ни был
голоден, однако попробовал и не мог более продолжать.
- Что вы не едите? С маслом оно скусней. Подай масло-то.
Девка подала; но Иосаф и с маслом не мог; зато сама старуха взяла никак
не менее его кусище и почти с нежностию принялась его есть... По возрасту
своему она дожила уже, видно, до того полудетского состояния, когда все
сладковатое начинает нравиться.
- Вы ступайте спать на сеновал. У меня там хорошо, - сказала она Иосафу
и потом сейчас же вскрикнула: - Марфутка!
Та явилась и была уже совершенно расфранченная: с причесанной головой,
в чистой рубашке и в новом сарафане.
- Проводи вот их! - приказала барыня.
Иосаф видел, что со старухой о деньгах нечего было и разговаривать: он
печально поклонился ей и пошел. Марфутка провела его через сени, и, когда он
несколько затруднился прямо без лесенки влезть на помост, она слегка
подсадила его. В полутемноте Иосаф рассмотрел постланную ему на сене
постель. Он снял с себя только фрак и лег; под ним захрустело и сейчас же к
одному боку скатилось пересохлое сено; над головой его что-то такое шумело и
шелестело; он с большим трудом успел, наконец, догадаться, что это были
развешанные сухие веники по всевозможным пе