рекладинам. К утру его начал
пробирать сильный холод; во всех членах он уже чувствовал какую-то
сжимающую, неприятную ломоту и совершенно бесполезно старался поукутываться
маленьким, худеньким одеялишком, не закрывавшим его почти до половины ног.
"Ах ты, старая чертовка, куда уложила", - думал он, и в это время вдруг
раздались шаги то туда, то сюда, и послышался гул сиповатого голоса хозяйки.
Наконец, он явственно услышал, что она кричала: "Господин чиновник! Господин
чиновник! Пожалуйте сюда!" Иосаф проворно накинул на себя свой фрачишко и
спустился с помоста в сени. Здесь он увидел, что в растворенных наотмашь
дверях стояла, растопырив руки, рассвирепелая старуха. Она была в одной
рубашке и босиком. Перед ней, как-то смиренно поджав живот и опустив главки
в землю, но точно такая же нарядная, как и вчера, предстояла Марфа.
Несколько поодаль, и тоже, должно быть, чем-то очень сконфуженный, стоял
извозчик его Михайло.
- Господин чиновник! Я вот вам свидетельствую, что этот мерзавец... с
этой моей подлой тварью... помилуйте, что это такое? - объяснила Иосафу
старуха, показывая на извозчика и на девку.
- Да чтой-то, сударыня, какие вы, барыня, право! - говорил Михайло,
отворачивая глаза в сторону. - Только себя, право, беспокоите... - прибавил
он и подлетел было к ее ручке.
- Прочь, развратитель!! - крикнула на него старуха. - Можете себе
представить, - обратилась она опять к Иосафу, - всю ночь слышу топ-топ по
чердаку то туда, то сюда... Что такое?.. Иду... глядь, соколена эта и катит
оттуда и подолец обдергивает. Гляжу далее: и разбойник этот, и платочком еще
рожу свою закрывает, как будто его подлой бороды и не увидят.
- Да я, право, сударыня... - заговорил было опять Михайло.
- Молчи и сейчас же бери своих одров и долой с моего двора. Я не могу
терпеть в моем доме таких развратников. А тебя, мерзавка, завтра же в
земский суд, завтра! - продолжала старуха, грозя девке пальцем. - Помилуйте,
- отнеслась она снова к Иосафу, - каждый год, как весна, так и в тягости, а
к Успенкам уж и жать не может: "Я, барыня, тяжела, не молу". Отчего ж
Палагея не делает того? Всегда раба верная, раба покорная, раба честная.
- Матушка, это тоже божья власть! - ответила, наконец, и Марфа. -
Палагея также не лучше нас, грешных; но так как сухой человек, так, видно,
не пристает к ней этого.
- Молчи! - крикнула на нее старуха. - А ты убирайся: нечего тебе тут и
стоять, вытянувши свою подлую харю!
Извозчик пошел.
- Позвольте уж и мне в таком случае проститься, - проговорил Иосаф.
- Как вам угодно! Ваша воля! Я вам не поперетчица, - проговорила
старуха и торжественно ушла в комнату.
Девка тоже, не поднимая глаз, убралась в кухню.
Иосаф отыскал свою фуражку и пальтишко. Выйдя на крылечко, он нашел,
что Михайло стоял уже тут на своей паре и только на этот раз далеко был не
так разговорчив, как прежде. Иосаф, несмотря на свою скромность, даже
посмеялся ему:
- Что, брат, попался?
- Да поди ж ты ее, старую ведьму, какова она! - отвечал Михайло как-то
неопределенно и во всю остальную дорогу не произнес ни одного слова.
XI
Всего еще только благовестили к поздним обедням, когда они подъехали к
городу. Иосаф велел себя прямо везти к Приказу.
- Пришел наш черт-то, явился откуда-то, -
пробирать сильный холод; во всех членах он уже чувствовал какую-то
сжимающую, неприятную ломоту и совершенно бесполезно старался поукутываться
маленьким, худеньким одеялишком, не закрывавшим его почти до половины ног.
"Ах ты, старая чертовка, куда уложила", - думал он, и в это время вдруг
раздались шаги то туда, то сюда, и послышался гул сиповатого голоса хозяйки.
Наконец, он явственно услышал, что она кричала: "Господин чиновник! Господин
чиновник! Пожалуйте сюда!" Иосаф проворно накинул на себя свой фрачишко и
спустился с помоста в сени. Здесь он увидел, что в растворенных наотмашь
дверях стояла, растопырив руки, рассвирепелая старуха. Она была в одной
рубашке и босиком. Перед ней, как-то смиренно поджав живот и опустив главки
в землю, но точно такая же нарядная, как и вчера, предстояла Марфа.
Несколько поодаль, и тоже, должно быть, чем-то очень сконфуженный, стоял
извозчик его Михайло.
- Господин чиновник! Я вот вам свидетельствую, что этот мерзавец... с
этой моей подлой тварью... помилуйте, что это такое? - объяснила Иосафу
старуха, показывая на извозчика и на девку.
- Да чтой-то, сударыня, какие вы, барыня, право! - говорил Михайло,
отворачивая глаза в сторону. - Только себя, право, беспокоите... - прибавил
он и подлетел было к ее ручке.
- Прочь, развратитель!! - крикнула на него старуха. - Можете себе
представить, - обратилась она опять к Иосафу, - всю ночь слышу топ-топ по
чердаку то туда, то сюда... Что такое?.. Иду... глядь, соколена эта и катит
оттуда и подолец обдергивает. Гляжу далее: и разбойник этот, и платочком еще
рожу свою закрывает, как будто его подлой бороды и не увидят.
- Да я, право, сударыня... - заговорил было опять Михайло.
- Молчи и сейчас же бери своих одров и долой с моего двора. Я не могу
терпеть в моем доме таких развратников. А тебя, мерзавка, завтра же в
земский суд, завтра! - продолжала старуха, грозя девке пальцем. - Помилуйте,
- отнеслась она снова к Иосафу, - каждый год, как весна, так и в тягости, а
к Успенкам уж и жать не может: "Я, барыня, тяжела, не молу". Отчего ж
Палагея не делает того? Всегда раба верная, раба покорная, раба честная.
- Матушка, это тоже божья власть! - ответила, наконец, и Марфа. -
Палагея также не лучше нас, грешных; но так как сухой человек, так, видно,
не пристает к ней этого.
- Молчи! - крикнула на нее старуха. - А ты убирайся: нечего тебе тут и
стоять, вытянувши свою подлую харю!
Извозчик пошел.
- Позвольте уж и мне в таком случае проститься, - проговорил Иосаф.
- Как вам угодно! Ваша воля! Я вам не поперетчица, - проговорила
старуха и торжественно ушла в комнату.
Девка тоже, не поднимая глаз, убралась в кухню.
Иосаф отыскал свою фуражку и пальтишко. Выйдя на крылечко, он нашел,
что Михайло стоял уже тут на своей паре и только на этот раз далеко был не
так разговорчив, как прежде. Иосаф, несмотря на свою скромность, даже
посмеялся ему:
- Что, брат, попался?
- Да поди ж ты ее, старую ведьму, какова она! - отвечал Михайло как-то
неопределенно и во всю остальную дорогу не произнес ни одного слова.
XI
Всего еще только благовестили к поздним обедням, когда они подъехали к
городу. Иосаф велел себя прямо везти к Приказу.
- Пришел наш черт-то, явился откуда-то, -