а, вышел к плотникам. Они, вероятно, уж
предуведомленные, сидели на бревнах. При моем приходе Сергеич и Матюшка
привстали было и сняли шапки.
- Сидите, братцы; винца я вам принес, выпейте, - сказал я, садясь около
них тоже на бревно.
Петр, сидевший потупившись, откашлялся.
- Благодарствуй, государь наш милостивый, благодарствуй, - проговорил
Сергеич.
Матюшка глупо улыбнулся. Я велел подать первому Петру. Он выпил,
откашлялся опять и проговорил:
- Вот кабы этим лекарством почаще во рту полоскать, словно здоровее был
бы.
- Будто? - спросил я.
- Право, славно бы так; мужику вино, что мельнице деготь: смазал и
ходчей на ходу пошел, - отвечал Петр.
- Вино сердце веселит, вино разум творит, - присовокупил Сергеич, беря
дрожащими руками стакан.
Матюшка, выпив, только стал облизываться, как теленок, которому на
морду посыпали соли.
Из принесенного Семеном хлеба Сергеич взял ломоть, аккуратно посолил
его и начал жевать небольшим числом оставшихся зубов.
Матюшка захватил два сукроя, почти в два приема забил их в рот и стал,
как говорится, уплетать за обе щеки. Петр не брал.
- Что ты, и не закусываешь? - сказал я ему.
- Нет, не закусываю. Мы ведь не чайники, а водочники: пососал язык - и
баста! - отвечал он и опять закашлялся, а потом обратился ко мне:
- Я, барин, батьку еще твоего знавал: старик был важный.
- Важный?
- Важный; лучше тебя.
- Чем же лучше? - спросил я.
- Да словно бы умней тебя был, - отвечал без церемонии Петр.
- Почему ж он умней меня был?
- А потому он умней тебя был, что уж он бы, брат, Пузичу за немшоные
стены не дал ста серебром - шалишь! Денег, видно, у тебя благих много.
- То-то и есть, что не много, а мало, - сказал я.
- И денег-то мало. Ну, брат, видно, ты взаправду не больно умен, -
подхватил Петр.
Выпитый стакан водки очень, кажется, подействовал на его
разговорчивость.
Матюшка при этом засмеялся. Сергеич покачал головой.
- Ты по городам ведь больше финтил, - продолжал Петр, - и батькиным
денежкам, чай, глаза протер. Как бы старика теперь поднять, он бы задал
перцу и тебе и приказчику твоему Семену Яковличу. Что, черномазое рыло,
водки-то не подносишь? Али не любо, что против шерсти глажу? - обратился он
к Семену.
Тот поднес ему водки и проговорил:
- Эко мелево ты, Петруха! - но совсем не тем тоном, каким он говорил
Пузичу.
- То-то мелево. Свернули вы, ребята, с барином домок, нечего сказать.
Прежде, бывало, при старике: хлеба нет, куда ехать позаимствоваться? В
Раменье... А нынче, посмотришь, кто в Карцове хлеба покупает? Все раменский
Семен Яковлич.
- Божья воля; колькой год все неурожаи да червь побивает, - заметил
Семен; но Петр как бы не слыхал этого и продолжал, обращаясь к Сергеичу:
- Прежде, бывало, в Вонышеве работаешь, еще в воскресенье во втором
уповоде мужики почнут сбираться. "Куда, ребята?" - спросишь. "На заделье". -
"Да что рано?" - "Лучше за-время, а то барин забранится"... А нынче, голова,
в понедельник, после завтрака, только еще запрягать начнут. "Что, плуты,
поздно едете?" - "Успеем-ста. Семен Яковлич простит".
Семена начинало за живое, наконец, трогать.
- Что, паря, больно уж конфузишь, и еще перед барином? - проговорил он.
Петр сначала засмеялся, потом закашлялся.
- Чт
предуведомленные, сидели на бревнах. При моем приходе Сергеич и Матюшка
привстали было и сняли шапки.
- Сидите, братцы; винца я вам принес, выпейте, - сказал я, садясь около
них тоже на бревно.
Петр, сидевший потупившись, откашлялся.
- Благодарствуй, государь наш милостивый, благодарствуй, - проговорил
Сергеич.
Матюшка глупо улыбнулся. Я велел подать первому Петру. Он выпил,
откашлялся опять и проговорил:
- Вот кабы этим лекарством почаще во рту полоскать, словно здоровее был
бы.
- Будто? - спросил я.
- Право, славно бы так; мужику вино, что мельнице деготь: смазал и
ходчей на ходу пошел, - отвечал Петр.
- Вино сердце веселит, вино разум творит, - присовокупил Сергеич, беря
дрожащими руками стакан.
Матюшка, выпив, только стал облизываться, как теленок, которому на
морду посыпали соли.
Из принесенного Семеном хлеба Сергеич взял ломоть, аккуратно посолил
его и начал жевать небольшим числом оставшихся зубов.
Матюшка захватил два сукроя, почти в два приема забил их в рот и стал,
как говорится, уплетать за обе щеки. Петр не брал.
- Что ты, и не закусываешь? - сказал я ему.
- Нет, не закусываю. Мы ведь не чайники, а водочники: пососал язык - и
баста! - отвечал он и опять закашлялся, а потом обратился ко мне:
- Я, барин, батьку еще твоего знавал: старик был важный.
- Важный?
- Важный; лучше тебя.
- Чем же лучше? - спросил я.
- Да словно бы умней тебя был, - отвечал без церемонии Петр.
- Почему ж он умней меня был?
- А потому он умней тебя был, что уж он бы, брат, Пузичу за немшоные
стены не дал ста серебром - шалишь! Денег, видно, у тебя благих много.
- То-то и есть, что не много, а мало, - сказал я.
- И денег-то мало. Ну, брат, видно, ты взаправду не больно умен, -
подхватил Петр.
Выпитый стакан водки очень, кажется, подействовал на его
разговорчивость.
Матюшка при этом засмеялся. Сергеич покачал головой.
- Ты по городам ведь больше финтил, - продолжал Петр, - и батькиным
денежкам, чай, глаза протер. Как бы старика теперь поднять, он бы задал
перцу и тебе и приказчику твоему Семену Яковличу. Что, черномазое рыло,
водки-то не подносишь? Али не любо, что против шерсти глажу? - обратился он
к Семену.
Тот поднес ему водки и проговорил:
- Эко мелево ты, Петруха! - но совсем не тем тоном, каким он говорил
Пузичу.
- То-то мелево. Свернули вы, ребята, с барином домок, нечего сказать.
Прежде, бывало, при старике: хлеба нет, куда ехать позаимствоваться? В
Раменье... А нынче, посмотришь, кто в Карцове хлеба покупает? Все раменский
Семен Яковлич.
- Божья воля; колькой год все неурожаи да червь побивает, - заметил
Семен; но Петр как бы не слыхал этого и продолжал, обращаясь к Сергеичу:
- Прежде, бывало, в Вонышеве работаешь, еще в воскресенье во втором
уповоде мужики почнут сбираться. "Куда, ребята?" - спросишь. "На заделье". -
"Да что рано?" - "Лучше за-время, а то барин забранится"... А нынче, голова,
в понедельник, после завтрака, только еще запрягать начнут. "Что, плуты,
поздно едете?" - "Успеем-ста. Семен Яковлич простит".
Семена начинало за живое, наконец, трогать.
- Что, паря, больно уж конфузишь, и еще перед барином? - проговорил он.
Петр сначала засмеялся, потом закашлялся.
- Чт