вать норовит; мало бога знает, неча похвалить, татарский род проклятый,
что-что крещеные! Хоша бы и мое дело: тем временем слова не сказал и дал,
только в конторе заявил, а теперь и держит словно в кабале; стар не стар, а
все в эту пору рубль серебра стою, а он на круг два с полтиной кладет.
- Ну, а прочие как же живут у него? - спросил я.
- А что, государь мой милостивый, прямо тебе скажу; вся артель у нас на
одном порядке, - отвечал старик тихо. - Все в кабале у него состоим. Вон
хоть бы этот Матюшка, дурашный, дурашный парень, а все бы в неделю не рублем
ассигнациями надо ценить.
- Неужели же он рубль ассигнациями только кладет ему в неделю? -
воскликнул я.
- Али больше! - отвечал Сергеич. - Он тоже пригульный: девка по лесу
шла да его нашла, бобылка согрешила - землицы, значит, и не было у них,
хлебцем-то и бились... Ну, Пузич и делал им это одолжение: давал на
пропитание, а теперь и рассчитывает как надо: парень круглый год калачика не
уболит съись; лапоток новых не на что купить, а все денег нет - да! Каковы
наши богатые-то мужички, а наш-то уж, пожалуй, изо всех хват, черту брат.
- Ну, а этот Петр, уставщик, верно, на особом у Пузича положении нанят,
по настоящей ряде?
- А какое, сударь, по настоящей ряде! Тоже в кабале, еще больше нашего.
Триста рублев ему должным состоял, от родителя тоже поотделился, а тут, где
бы разживаться, в болесть впал, словно бы года два хворал, а уж это до кого
ни доведись: хозяин лежит, нужду в доме творит.
- Отчего ж Пузич трусит его, кажется?
- Ну да, батюшка, по работе-то нужный ему человек: что бы он без него?
Как без рук, сам видишь! А еще и то... после болести, что ли, с ним это
сделалось, сердцем-то Петруха неугож, гневен, значит. Теперича, что маленько
Пузич сделает не по нем, он сейчас ему и влепит: "Ты, бает, меня в грех не
вводи; у меня твоей голове давно место в лесу приискано".
- Неужели же он это вправду говорит? - спросил я.
Сергеич засмеялся.
- Нету, сударь, какое, кажись, вправду! - отвечал он. - Мужик
богобоязливый, сделает ли экое дело! Сердце только срывает, стращает. Ну, а
Пузич тоже плутоват-плутоват, а ведь заячьего разуму человек: на ружье
глядит, а от воробья бежит, и боится этого самого, не прекословствует ему
много.
Петр стал меня очень интересовать, и я хотел было о нем поподробнее
расспросить Сергеича, но в это время подошел Пузич и начал нести какую-то
чушь о работе, и я, чтоб отделаться от него, ушел в комнаты.
IV
Когда срубы были срублены, Пузич, к большому моему удовольствию,
отправился на другую какую-то работу. В тот же день Семен подошел ко мне.
- Винца-то ребятам обещали; прикажите хоть штофчик им выставить - и
будет с них! - проговорил он.
- Хорошо, - сказал я, - что ж ты мне давно не напомнишь? Я было и
забыл.
- Пережидал, чтоб собака эта куда-нибудь убежала, а то ведь рыло свое
тут же стал бы мочить, - отвечал Семен, подразумевая, конечно, под собакой
Пузича.
- Когда ж им дать? - спросил я.
- Да вот хоть ужо вечером, как отшабашат.
- Хорошо... Зайди ты перед тем в горницу за вином, и я выйду к ним, -
сказал я.
- Слушаю-с, - отвечал Семен и неторопливо пошел к своему делу.
Вечером я действительно в сопровождении Семена, вооруженного штофом и
несколькими ломтями хлеб
что-что крещеные! Хоша бы и мое дело: тем временем слова не сказал и дал,
только в конторе заявил, а теперь и держит словно в кабале; стар не стар, а
все в эту пору рубль серебра стою, а он на круг два с полтиной кладет.
- Ну, а прочие как же живут у него? - спросил я.
- А что, государь мой милостивый, прямо тебе скажу; вся артель у нас на
одном порядке, - отвечал старик тихо. - Все в кабале у него состоим. Вон
хоть бы этот Матюшка, дурашный, дурашный парень, а все бы в неделю не рублем
ассигнациями надо ценить.
- Неужели же он рубль ассигнациями только кладет ему в неделю? -
воскликнул я.
- Али больше! - отвечал Сергеич. - Он тоже пригульный: девка по лесу
шла да его нашла, бобылка согрешила - землицы, значит, и не было у них,
хлебцем-то и бились... Ну, Пузич и делал им это одолжение: давал на
пропитание, а теперь и рассчитывает как надо: парень круглый год калачика не
уболит съись; лапоток новых не на что купить, а все денег нет - да! Каковы
наши богатые-то мужички, а наш-то уж, пожалуй, изо всех хват, черту брат.
- Ну, а этот Петр, уставщик, верно, на особом у Пузича положении нанят,
по настоящей ряде?
- А какое, сударь, по настоящей ряде! Тоже в кабале, еще больше нашего.
Триста рублев ему должным состоял, от родителя тоже поотделился, а тут, где
бы разживаться, в болесть впал, словно бы года два хворал, а уж это до кого
ни доведись: хозяин лежит, нужду в доме творит.
- Отчего ж Пузич трусит его, кажется?
- Ну да, батюшка, по работе-то нужный ему человек: что бы он без него?
Как без рук, сам видишь! А еще и то... после болести, что ли, с ним это
сделалось, сердцем-то Петруха неугож, гневен, значит. Теперича, что маленько
Пузич сделает не по нем, он сейчас ему и влепит: "Ты, бает, меня в грех не
вводи; у меня твоей голове давно место в лесу приискано".
- Неужели же он это вправду говорит? - спросил я.
Сергеич засмеялся.
- Нету, сударь, какое, кажись, вправду! - отвечал он. - Мужик
богобоязливый, сделает ли экое дело! Сердце только срывает, стращает. Ну, а
Пузич тоже плутоват-плутоват, а ведь заячьего разуму человек: на ружье
глядит, а от воробья бежит, и боится этого самого, не прекословствует ему
много.
Петр стал меня очень интересовать, и я хотел было о нем поподробнее
расспросить Сергеича, но в это время подошел Пузич и начал нести какую-то
чушь о работе, и я, чтоб отделаться от него, ушел в комнаты.
IV
Когда срубы были срублены, Пузич, к большому моему удовольствию,
отправился на другую какую-то работу. В тот же день Семен подошел ко мне.
- Винца-то ребятам обещали; прикажите хоть штофчик им выставить - и
будет с них! - проговорил он.
- Хорошо, - сказал я, - что ж ты мне давно не напомнишь? Я было и
забыл.
- Пережидал, чтоб собака эта куда-нибудь убежала, а то ведь рыло свое
тут же стал бы мочить, - отвечал Семен, подразумевая, конечно, под собакой
Пузича.
- Когда ж им дать? - спросил я.
- Да вот хоть ужо вечером, как отшабашат.
- Хорошо... Зайди ты перед тем в горницу за вином, и я выйду к ним, -
сказал я.
- Слушаю-с, - отвечал Семен и неторопливо пошел к своему делу.
Вечером я действительно в сопровождении Семена, вооруженного штофом и
несколькими ломтями хлеб