- Уставщик; по всей артели парень надежный, - отвечал он.
- Кто про это говорит! Мастер отличнейший, в лучшем виде значит. Ежели
теперича, ваше привосходительство, с позволения так сказать, по нашим делам
он человек, значит, больной, а мы держим его без пролежек; ваше
привосходительство, жалование, значит, кладем ему сполна, - проговорил
Пузич, но таким голосом, по тону которого ясно было видно, что похвала
Петрухе была ему нож острый, и он ее поддерживал только по своим торговым
расчетам.
При прощанье Пузич стал просить у меня полтинничка в придачу ему на
чай. В полтиннике мне уж совестно было отказать - я ему дал, но Семен и
против этого протестовал:
- Ну, паря, славная ты выжима! - проговорил он Пузичу, на что тот
отвечал только вздохом.
III
Сделать ригу я задумал не столько по необходимости, сколько для
развлечения. Помещики, обреченные на постоянную жизнь в деревне, очень
хорошо знают, что стройка в деревне - благодать, самое живое развлечение;
точно должность получил, приличную своим способностям: каждое утро сходишь
посмотреть, потолкуешь; после обеда опять идешь посмотреть; вечером тоже.
Все это делал, конечно, и я.
Пузич пришел ко мне работать сам четв„рт: с молодым парнем, Матюшкой,
толсторожим и глуповатым на лицо, с Сергеичем, стариком очень благообразным,
который обратил особенно мое внимание на себя тем, что рубил какими-то
маленькими и очень красивыми щепочками и говорил самым мягким тенором, и все
всклад. Уставщик Петруха был мужик высокого роста, сухой, с строгим
выражением в глазах и с ироническим складом в губах. Он говорил мало, но
резко и насмешливо. Сам Пузич оказался на работе совершенная дрянь: он
суетился, кричал, бранил, впрочем, одного только Матюшку, который принимал
его брань с простодушной и глупой улыбкой.
- Всегда тебя так бранит подрядчик? - спросил я его.
- Завселды... дядюшка ведь он мне, завселды все лается, - отвечал он
мне и засмеялся.
Над Сергеичем Пузич только важничал, но перед Петрухой - другое дело:
тот его, видимо, уничтожал своею личностью и чувствовал, кажется, особое
наслаждение топтать его в грязь по всем распоряжениям в работе. Достаточно
было Пузичу выбрать какое-нибудь бревно и положить его на углы, для
пригонки, как Петр подходил, осматривал и распоряжался, чтоб бревно это
сбросили, а тащили другое.
- Что? Аль неладно? - спрашивал при этом Пузич каким-то робким голосом;
но Петр даже не удостоивал его ответом, молча размечал, и Пузич смиренно
усаживался и начинал рубить по отметкам работника.
На другой или на третий день, как стали они у меня работать, я подошел
и сел на бревне около Сергеича, на долю которого выпало тесать пол, и,
следовательно, он работал вдали от прочих.
- Что, дедушка, стар бы ты по чужой стороне ходить, - заговорил я.
- Что делать-то, батюшка, - отвечал старик мягким голосом, - нужда
скачет, нужда пляшет, нужда песенки поет - да! Хоть бы и мое дело, не
молодой бы молодик, а на седьмой десяток валит... Пора бы не бревна катать,
а лыко драть да на печке лежать - да!
- Отчего это ты все вот всклад говоришь? - заметил я ему.
Сергеич усмехнулся.
- Измолоду, государь мой милостивый, - отвечал он, - такая уж моя речь;
где и язык-то набил на то - не помню;
- Кто про это говорит! Мастер отличнейший, в лучшем виде значит. Ежели
теперича, ваше привосходительство, с позволения так сказать, по нашим делам
он человек, значит, больной, а мы держим его без пролежек; ваше
привосходительство, жалование, значит, кладем ему сполна, - проговорил
Пузич, но таким голосом, по тону которого ясно было видно, что похвала
Петрухе была ему нож острый, и он ее поддерживал только по своим торговым
расчетам.
При прощанье Пузич стал просить у меня полтинничка в придачу ему на
чай. В полтиннике мне уж совестно было отказать - я ему дал, но Семен и
против этого протестовал:
- Ну, паря, славная ты выжима! - проговорил он Пузичу, на что тот
отвечал только вздохом.
III
Сделать ригу я задумал не столько по необходимости, сколько для
развлечения. Помещики, обреченные на постоянную жизнь в деревне, очень
хорошо знают, что стройка в деревне - благодать, самое живое развлечение;
точно должность получил, приличную своим способностям: каждое утро сходишь
посмотреть, потолкуешь; после обеда опять идешь посмотреть; вечером тоже.
Все это делал, конечно, и я.
Пузич пришел ко мне работать сам четв„рт: с молодым парнем, Матюшкой,
толсторожим и глуповатым на лицо, с Сергеичем, стариком очень благообразным,
который обратил особенно мое внимание на себя тем, что рубил какими-то
маленькими и очень красивыми щепочками и говорил самым мягким тенором, и все
всклад. Уставщик Петруха был мужик высокого роста, сухой, с строгим
выражением в глазах и с ироническим складом в губах. Он говорил мало, но
резко и насмешливо. Сам Пузич оказался на работе совершенная дрянь: он
суетился, кричал, бранил, впрочем, одного только Матюшку, который принимал
его брань с простодушной и глупой улыбкой.
- Всегда тебя так бранит подрядчик? - спросил я его.
- Завселды... дядюшка ведь он мне, завселды все лается, - отвечал он
мне и засмеялся.
Над Сергеичем Пузич только важничал, но перед Петрухой - другое дело:
тот его, видимо, уничтожал своею личностью и чувствовал, кажется, особое
наслаждение топтать его в грязь по всем распоряжениям в работе. Достаточно
было Пузичу выбрать какое-нибудь бревно и положить его на углы, для
пригонки, как Петр подходил, осматривал и распоряжался, чтоб бревно это
сбросили, а тащили другое.
- Что? Аль неладно? - спрашивал при этом Пузич каким-то робким голосом;
но Петр даже не удостоивал его ответом, молча размечал, и Пузич смиренно
усаживался и начинал рубить по отметкам работника.
На другой или на третий день, как стали они у меня работать, я подошел
и сел на бревне около Сергеича, на долю которого выпало тесать пол, и,
следовательно, он работал вдали от прочих.
- Что, дедушка, стар бы ты по чужой стороне ходить, - заговорил я.
- Что делать-то, батюшка, - отвечал старик мягким голосом, - нужда
скачет, нужда пляшет, нужда песенки поет - да! Хоть бы и мое дело, не
молодой бы молодик, а на седьмой десяток валит... Пора бы не бревна катать,
а лыко драть да на печке лежать - да!
- Отчего это ты все вот всклад говоришь? - заметил я ему.
Сергеич усмехнулся.
- Измолоду, государь мой милостивый, - отвечал он, - такая уж моя речь;
где и язык-то набил на то - не помню;