нули на твое дело прошлое и забытое, так ты и то со
стыда-то всю рожу в бороду спрятал... Какой-нибудь пискун выборный про
сестру свою посконную, и то от себя отпихивает, - за что ж вы меня-то опосля
того почитаете? Али всамотка совсем к подлецу Давыдке применить хотите, коли
в дом мой приходите и этакой смертельной обидой меня язвите? Души моей
больше не хватает переносить того: я наперед вам говорю, - кому голова своя
дорога, так убирайся отседова... топор у меня вострый!
Федор Петров. Как же это можно, братец, топором ты нам грозишь?..
Дураками и лопалами нас облаял да топором еще грозишь, - за что это?
Бурмистр. А за то, что вам мало еще, право! Хорошенько их, Анашка! Взял
да и пошел валять того да другого в зубы: нате, мол, вам, господа миряне,
коли дураки вы такие.
Молодой парень. Что ж вы так наши-то зубы оченно уж дешево ставите -
коли он нас начнет бить, так и мы его станем.
Бурмистр. Ты мне бей не бей его, а хоша свяжи, да бабу ослободи мне от
него, потому самому, что не могу ее оставить при нем. Мне тут за ним не
углядеть: с сего же дня она будет у меня во дворе, в особой келейке жить,
коли я теперь за нее отвечать должон!
Ананий Яковлев. Будто?
Бурмистр. Ну да, будто!
Ананий Яковлев. Будто?.. А ежели я скорей по уши в землю ее закопаю,
чем ты сделаешь то! (Колотя себя в грудь.) Не выводи ты меня из последнего
моего терпенья, Калистрат Григорьев: не по барской ты воле пришел сюда, а
только злобу свою тешить надо мной; идем сейчас к господину, коли на то
пошло.
Бурмистр. Ну да, так вот сейчас и пойдут. Сидишь и тут хорош!
Ананий Яковлев. Не станут с тобой тут сидеть; ты к тому только, видно,
и ведешь человека, что либо мне, либо тебе остаться жить на свете. Побереги
ты своих седых волос!
Бурмистр. Ничего я тебя не боюсь, власти твоей не хватит ничего сделать
ни мне, ни бабе твоей!
Ананий Яковлев. Бабе моей! Когда она, бестия, теперь каждый шаг мой
продает и выдает вам, то я не то, что таючись, а середь белого дня, на
площади людской, стану ее казнить и тиранить; при ваших подлых очах наложу
на нее цепи и посажу ее в погреб ледяной, чтоб замерзнуть и задохнуться ей
там, окаянной!
ЯВЛЕНИЕ VII
Те же и Лизавета, быстро появляется из-за перегородки со
всклокоченной головой, в худом сарафанишке и босиком.
Лизавета. Нету! Нету!.. Не бывать по-вашему никогда!.. Довольно вы надо
мной поначальствовали... Я вот, господин бурмистр, теперь заявляю вам - он
тиранил меня, а что напредь еще сделает, неизвестно то: сам про то не
сказывает...
Ананий Яковлев (опуская руки). Лизавета, уйди... Бога ради, уйди,
оставь меня при моем деле.
Лизавета. Это не ваше дело, а мое! (Обращаясь к мужикам.) Все вы,
может, видели, как я повенчана-то за него была... в свадебных-то санях
почесть что связанную везли. Честь мою девичью мне легче бы было кинуть
разбойнику в лесу, чем ему - так с меня спрашивать тоже много нечего:
грешница, али праведница через то стала, а что стыд теперь всякой свой
потеряючи, при всем народе говорю, что барская полюбовница есть, и теперь,
значит, ведите меня к господину - последней коровницей али собакой, но при
них быть желаю, а уж слушаться и шею свою подставлять злодею своему не хочу.
Он теперь обувку и одежду обобрал - не остановит меня
стыда-то всю рожу в бороду спрятал... Какой-нибудь пискун выборный про
сестру свою посконную, и то от себя отпихивает, - за что ж вы меня-то опосля
того почитаете? Али всамотка совсем к подлецу Давыдке применить хотите, коли
в дом мой приходите и этакой смертельной обидой меня язвите? Души моей
больше не хватает переносить того: я наперед вам говорю, - кому голова своя
дорога, так убирайся отседова... топор у меня вострый!
Федор Петров. Как же это можно, братец, топором ты нам грозишь?..
Дураками и лопалами нас облаял да топором еще грозишь, - за что это?
Бурмистр. А за то, что вам мало еще, право! Хорошенько их, Анашка! Взял
да и пошел валять того да другого в зубы: нате, мол, вам, господа миряне,
коли дураки вы такие.
Молодой парень. Что ж вы так наши-то зубы оченно уж дешево ставите -
коли он нас начнет бить, так и мы его станем.
Бурмистр. Ты мне бей не бей его, а хоша свяжи, да бабу ослободи мне от
него, потому самому, что не могу ее оставить при нем. Мне тут за ним не
углядеть: с сего же дня она будет у меня во дворе, в особой келейке жить,
коли я теперь за нее отвечать должон!
Ананий Яковлев. Будто?
Бурмистр. Ну да, будто!
Ананий Яковлев. Будто?.. А ежели я скорей по уши в землю ее закопаю,
чем ты сделаешь то! (Колотя себя в грудь.) Не выводи ты меня из последнего
моего терпенья, Калистрат Григорьев: не по барской ты воле пришел сюда, а
только злобу свою тешить надо мной; идем сейчас к господину, коли на то
пошло.
Бурмистр. Ну да, так вот сейчас и пойдут. Сидишь и тут хорош!
Ананий Яковлев. Не станут с тобой тут сидеть; ты к тому только, видно,
и ведешь человека, что либо мне, либо тебе остаться жить на свете. Побереги
ты своих седых волос!
Бурмистр. Ничего я тебя не боюсь, власти твоей не хватит ничего сделать
ни мне, ни бабе твоей!
Ананий Яковлев. Бабе моей! Когда она, бестия, теперь каждый шаг мой
продает и выдает вам, то я не то, что таючись, а середь белого дня, на
площади людской, стану ее казнить и тиранить; при ваших подлых очах наложу
на нее цепи и посажу ее в погреб ледяной, чтоб замерзнуть и задохнуться ей
там, окаянной!
ЯВЛЕНИЕ VII
Те же и Лизавета, быстро появляется из-за перегородки со
всклокоченной головой, в худом сарафанишке и босиком.
Лизавета. Нету! Нету!.. Не бывать по-вашему никогда!.. Довольно вы надо
мной поначальствовали... Я вот, господин бурмистр, теперь заявляю вам - он
тиранил меня, а что напредь еще сделает, неизвестно то: сам про то не
сказывает...
Ананий Яковлев (опуская руки). Лизавета, уйди... Бога ради, уйди,
оставь меня при моем деле.
Лизавета. Это не ваше дело, а мое! (Обращаясь к мужикам.) Все вы,
может, видели, как я повенчана-то за него была... в свадебных-то санях
почесть что связанную везли. Честь мою девичью мне легче бы было кинуть
разбойнику в лесу, чем ему - так с меня спрашивать тоже много нечего:
грешница, али праведница через то стала, а что стыд теперь всякой свой
потеряючи, при всем народе говорю, что барская полюбовница есть, и теперь,
значит, ведите меня к господину - последней коровницей али собакой, но при
них быть желаю, а уж слушаться и шею свою подставлять злодею своему не хочу.
Он теперь обувку и одежду обобрал - не остановит меня