ого.
Бурмистр. Не про то, глупый ты человек, говорят, а что хвалят вас
очень, так как никогда никакого буянства от вас не было. Вон тоже и Давыд
Иванов. Он тут, при нем скажу: давно бы, можетка, ему свою бабу наказать бы
следовало за все ее художества, так он и тут, по смиренству своему, все
терпит.
Давыд Иванов. О, батюшка, нашел, на кого указывать. Не с сего дня я
наплевал на то: бог с ней!
Бурмистр (показывая на Ананья Яковлева). Да, а тут вот другое говорят:
дебош хотят делать.
Ананий Яковлев (с трудом сдерживая себя). Послушай, Калистрат
Григорьев, смеяться ли ты надо мной пришел с этими дураками, али совсем уж
меня до худова довести хочешь, - скажи ты мне только одно?
Бурмистр. Нечего мне тебе сказывать! Я уж пел тебе свою песню-то:
колькие годы теперь, жеребец этакой, в Питере живет; баловства, может,
невесть сколько за собой имеет, а тут по деревне, что маненько вышло, так и
стерпеть того не хочешь, да что ты за король-Могол такой великий?
Ананий Яковлев. Великий, коли сам себя знаю!.. И тебе меня не учить,
как понимать себя.
Бурмистр. Не по своей воле тя учат, а барское приказание на то я
имею... (Обращаясь к мужикам.) Барин, теперича, приказал с ответом всей
вотчины, чтобы волоса с главы его бабы не пало, а он тогда, только что из
горницы еще пришедши, бил ее не на живот, а на смерть, и теперь ни пищи, ни
питья не дает; она, молока лишимшись, младенца не имеет прокормить чем: так
барин за все то, может, первей, чем с него, с нас спросит, и вы все
единственно, как и я же, отвечать за то будете.
Между мужиками говор.
Федор Петров. Почто ж мы отвечать за то будем, коли ничем тому не
причиной?
Выборный. Господин, значит, помилуйте! Сам волен теперь: что прикажут,
то мы и сделаем.
Кривой мужик. Известно, что - господская воля.
Рябой мужик. Не уйдешь от нее тоже, паря, никуда.
Давыд Иванов. Кабы мы теперь супротивники, что ли, какие были, ну так
то бы дело было.
Молодой парень. У нас тоже просто насчет того; тогда меня на миру
отбаловали, и сам не ведаю за что.
Давыд Иванов. Как же, голова, помилуй! Хошь бы и насчет Ананья
Яковлича, какая воля барская есть, разе мы знаем то...
Ананий Яковлев. Какая ж тут воля барская?.. Ах, вы, окаянный, дикий
народ; миром еще себя имянуют!.. Коль я вам, теперича, на суд ваш дурацкий
предан, какая же и чья тут воля может быть?.. Али пословица-то, видно,
справедливотка, что мирской разум везде ныне из кабака пошел, так я вам,
лопалам, три бочки выкачу, только говори, помня бога и в правиле.
Федор Петров. Что ж мы сказали не в правиле... Это, братец, одна только
напраслина твоя... Как вон, ну, на миру говорят о земельке, что ли, али по
податной части, известно, мужичка кажиннова дело - всякий скажет, а тут,
теперича, в эком случае, ничего мы того не знаем, и что ж мы сказать можем.
Ананий Яковлев. Нет, ты, старый человек, должен был бы сказать, и не
то, что в ихней шайке быть, а остановить бы душегуба этого, да и другим тоже
внушить, коли хоша маненько себя поумней и почестней других полагаешь.
Федор Петров. Мне тоже, Ананий Яковлич, не распинаться стать из-за
тебя... Я сам, выходит, человек подначальный.
Ананий Яковлев. Вижу я, что вы все одинаковы Иуды-то предатели... Тебе
вон только словом намек
Бурмистр. Не про то, глупый ты человек, говорят, а что хвалят вас
очень, так как никогда никакого буянства от вас не было. Вон тоже и Давыд
Иванов. Он тут, при нем скажу: давно бы, можетка, ему свою бабу наказать бы
следовало за все ее художества, так он и тут, по смиренству своему, все
терпит.
Давыд Иванов. О, батюшка, нашел, на кого указывать. Не с сего дня я
наплевал на то: бог с ней!
Бурмистр (показывая на Ананья Яковлева). Да, а тут вот другое говорят:
дебош хотят делать.
Ананий Яковлев (с трудом сдерживая себя). Послушай, Калистрат
Григорьев, смеяться ли ты надо мной пришел с этими дураками, али совсем уж
меня до худова довести хочешь, - скажи ты мне только одно?
Бурмистр. Нечего мне тебе сказывать! Я уж пел тебе свою песню-то:
колькие годы теперь, жеребец этакой, в Питере живет; баловства, может,
невесть сколько за собой имеет, а тут по деревне, что маненько вышло, так и
стерпеть того не хочешь, да что ты за король-Могол такой великий?
Ананий Яковлев. Великий, коли сам себя знаю!.. И тебе меня не учить,
как понимать себя.
Бурмистр. Не по своей воле тя учат, а барское приказание на то я
имею... (Обращаясь к мужикам.) Барин, теперича, приказал с ответом всей
вотчины, чтобы волоса с главы его бабы не пало, а он тогда, только что из
горницы еще пришедши, бил ее не на живот, а на смерть, и теперь ни пищи, ни
питья не дает; она, молока лишимшись, младенца не имеет прокормить чем: так
барин за все то, может, первей, чем с него, с нас спросит, и вы все
единственно, как и я же, отвечать за то будете.
Между мужиками говор.
Федор Петров. Почто ж мы отвечать за то будем, коли ничем тому не
причиной?
Выборный. Господин, значит, помилуйте! Сам волен теперь: что прикажут,
то мы и сделаем.
Кривой мужик. Известно, что - господская воля.
Рябой мужик. Не уйдешь от нее тоже, паря, никуда.
Давыд Иванов. Кабы мы теперь супротивники, что ли, какие были, ну так
то бы дело было.
Молодой парень. У нас тоже просто насчет того; тогда меня на миру
отбаловали, и сам не ведаю за что.
Давыд Иванов. Как же, голова, помилуй! Хошь бы и насчет Ананья
Яковлича, какая воля барская есть, разе мы знаем то...
Ананий Яковлев. Какая ж тут воля барская?.. Ах, вы, окаянный, дикий
народ; миром еще себя имянуют!.. Коль я вам, теперича, на суд ваш дурацкий
предан, какая же и чья тут воля может быть?.. Али пословица-то, видно,
справедливотка, что мирской разум везде ныне из кабака пошел, так я вам,
лопалам, три бочки выкачу, только говори, помня бога и в правиле.
Федор Петров. Что ж мы сказали не в правиле... Это, братец, одна только
напраслина твоя... Как вон, ну, на миру говорят о земельке, что ли, али по
податной части, известно, мужичка кажиннова дело - всякий скажет, а тут,
теперича, в эком случае, ничего мы того не знаем, и что ж мы сказать можем.
Ананий Яковлев. Нет, ты, старый человек, должен был бы сказать, и не
то, что в ихней шайке быть, а остановить бы душегуба этого, да и другим тоже
внушить, коли хоша маненько себя поумней и почестней других полагаешь.
Федор Петров. Мне тоже, Ананий Яковлич, не распинаться стать из-за
тебя... Я сам, выходит, человек подначальный.
Ананий Яковлев. Вижу я, что вы все одинаковы Иуды-то предатели... Тебе
вон только словом намек