тал. Все, что было думано и гадано, словно
от дуновения ветра, пало и расстроилось.
Матрена (возвращаясь с невыпитой чашкой). Не хочет... не желает.
Ананий Яковлев. Что ж так? И тем уж, что ли, брезгует?.. (Грустно
улыбаясь и качая головой.) Человек-то, как видно, заберет себе блажь в
голову, так что хошь с ним делай, ничего понять не может: ты к нему с
добром, а он все к тебе с колом. Я вот теперь не то, что с гневом каким, а
истерзаючись всем сердцем моим и со слезами на очах своих, при матери вашей
прошу вас: образумьтесь и станем жить, как и прочие добрые люди!
Лизавета. Добрые люди не укащики про нас!
Матрена. Так что ж те, али на худых глядеть надо? Ишь, что, псовка,
говорит... Мало тебе еще, видно, было: смирен Ананий-то Яковлич, ей-богу,
смирен.
Ананий Яковлев. То бы теперь, кажись, рассудить надо: ну, пускай так, я
пропадать, значит, должен, дурак, видно, и был, может, это еще за
удовольствие для них будет; вы тоже, может, чрез то в могилу ляжете; что ж
опосля того с самой-то последует? Царь небесный справедлив: он все это
видеть будет и не помилует тебя, Лизавета, поверь ты мне!
Матрена. А я, батюшко, разве не то же ей долблю и наказываю?.. На то я
ее при своем сиротчестве, почесть что мирским подаяньем да кровными своими
трудами, вспоила и вскормила, чтобы видеть от нее экие радости... (Начинает
плакать.)
Ананий Яковлев. Э, полноте, пожалуйста, хороши уж и вы! Говорить-то
только неохота, а, может, не менее ее имели в голове своей фанаберию, что
вот-де экая честь выпала - барин дочку к себе приблизил, - то забываючи,
что, коли на экой пакости и мерзости идет, так барин ли, холоп ли, все один
и тот же черт - страм выходит!.. Али и в самотка век станут ублажать и
барыней сделают; может, какой-нибудь еще год дуру пообманывают, а там и
прогонят, как овцу паршивую! Ходи по миру на людском поруганье и посмеянье.
Матрена. И ништо ей, батюшко, будет, ништо!..
Ананий Яковлев. Для чего ж доводить-то себя до того? Другое дело, кабы
ее на худое-то толкали, а то только всеми силами отвести ее от того желают:
сам свое сердце смирил, кажись, сколько только мог, и какой бы там внутри
червяк ни сидел, все прощаю и забываю; ну, по пословице, что с возу упало,
то пропало, - не воротишь! По крайности наперед себя поправить желается. И
греха теперь бежавши, как и священник вот тоже советует, завтра же поедем со
мною в Питер, а ежели насчет паспорта какое притеснение выйдет, так я и так
увезу; прямо начальству объясню, почему и для чего это было делано.
Матрена. Да ты, батюшко, так и сделай! Что на ее смотреть?!. И я тебя
прошу о том. Чего и кого тебе бояться тут?
Ананий Яковлев. Не о боязни речь! А говоришь тоже, все еще думаючи, что
сама в толк не возьмет ли, да по доброй воле своей на хороший путь не
вступит ли... А что сделать, я, конечно, что сделаю, как только желаю и
думаю. Муж глава своей жены!.. Это не любовница какая-нибудь: коли хороша,
так и ладно, а нет, так и по шее прогнал... Это дело в церкви петое: коли
что нехорошее видишь, так грозой али лаской, как там знаешь, а исправить
надо.
Матрена. Да как же, батюшко, не исправить. Коли бы нас, дур, баб не
били да не учили, так что бы мы были! Ты вот хошь и гневаться на меня
изволишь, а я прямо те скажу: на моих руках ты ее и не оставляй. Мне с ней
не совладать:
от дуновения ветра, пало и расстроилось.
Матрена (возвращаясь с невыпитой чашкой). Не хочет... не желает.
Ананий Яковлев. Что ж так? И тем уж, что ли, брезгует?.. (Грустно
улыбаясь и качая головой.) Человек-то, как видно, заберет себе блажь в
голову, так что хошь с ним делай, ничего понять не может: ты к нему с
добром, а он все к тебе с колом. Я вот теперь не то, что с гневом каким, а
истерзаючись всем сердцем моим и со слезами на очах своих, при матери вашей
прошу вас: образумьтесь и станем жить, как и прочие добрые люди!
Лизавета. Добрые люди не укащики про нас!
Матрена. Так что ж те, али на худых глядеть надо? Ишь, что, псовка,
говорит... Мало тебе еще, видно, было: смирен Ананий-то Яковлич, ей-богу,
смирен.
Ананий Яковлев. То бы теперь, кажись, рассудить надо: ну, пускай так, я
пропадать, значит, должен, дурак, видно, и был, может, это еще за
удовольствие для них будет; вы тоже, может, чрез то в могилу ляжете; что ж
опосля того с самой-то последует? Царь небесный справедлив: он все это
видеть будет и не помилует тебя, Лизавета, поверь ты мне!
Матрена. А я, батюшко, разве не то же ей долблю и наказываю?.. На то я
ее при своем сиротчестве, почесть что мирским подаяньем да кровными своими
трудами, вспоила и вскормила, чтобы видеть от нее экие радости... (Начинает
плакать.)
Ананий Яковлев. Э, полноте, пожалуйста, хороши уж и вы! Говорить-то
только неохота, а, может, не менее ее имели в голове своей фанаберию, что
вот-де экая честь выпала - барин дочку к себе приблизил, - то забываючи,
что, коли на экой пакости и мерзости идет, так барин ли, холоп ли, все один
и тот же черт - страм выходит!.. Али и в самотка век станут ублажать и
барыней сделают; может, какой-нибудь еще год дуру пообманывают, а там и
прогонят, как овцу паршивую! Ходи по миру на людском поруганье и посмеянье.
Матрена. И ништо ей, батюшко, будет, ништо!..
Ананий Яковлев. Для чего ж доводить-то себя до того? Другое дело, кабы
ее на худое-то толкали, а то только всеми силами отвести ее от того желают:
сам свое сердце смирил, кажись, сколько только мог, и какой бы там внутри
червяк ни сидел, все прощаю и забываю; ну, по пословице, что с возу упало,
то пропало, - не воротишь! По крайности наперед себя поправить желается. И
греха теперь бежавши, как и священник вот тоже советует, завтра же поедем со
мною в Питер, а ежели насчет паспорта какое притеснение выйдет, так я и так
увезу; прямо начальству объясню, почему и для чего это было делано.
Матрена. Да ты, батюшко, так и сделай! Что на ее смотреть?!. И я тебя
прошу о том. Чего и кого тебе бояться тут?
Ананий Яковлев. Не о боязни речь! А говоришь тоже, все еще думаючи, что
сама в толк не возьмет ли, да по доброй воле своей на хороший путь не
вступит ли... А что сделать, я, конечно, что сделаю, как только желаю и
думаю. Муж глава своей жены!.. Это не любовница какая-нибудь: коли хороша,
так и ладно, а нет, так и по шее прогнал... Это дело в церкви петое: коли
что нехорошее видишь, так грозой али лаской, как там знаешь, а исправить
надо.
Матрена. Да как же, батюшко, не исправить. Коли бы нас, дур, баб не
били да не учили, так что бы мы были! Ты вот хошь и гневаться на меня
изволишь, а я прямо те скажу: на моих руках ты ее и не оставляй. Мне с ней
не совладать: