дут у вас другие господа..." Так и жалеют его оченно!
Матрена. Не знаю, мать; господин, вестимо, волен все сказать, а что,
кажись бы, экому барину хорошему и заниматься этим не дляче было; себя
только беспокоить, бабу баламутить и мужичка ни за что под гнев свой
подводить... а псам дворовым, или злодею бурмистру, с пола-горя на чужой-то
беде разводы разводить...
Спиридоньевна. То, баунька, слышь, барин теперь насчет того оченно
опасается, чтоб Лизавете он чего не сделал, только теперь о том и разговор с
Сергеем Васильичем имеет.
Матрена. Ну, матушка, помилует ли он Лизавету! Подначальный тоже ему
человек во всем, как есть! Толды, как он от барина-то пришел, человек это
был, али зверь какой? Я со страху ажно из избы убежала: сначала слышу
голосила она все, молила что ли его, а тут и молвы не стало.
Спиридоньевна (с любопытством). Бил, значит, он ее?
Матрена. Вестимо, что уж не по голове гладил, только то, что битье тоже
битью бывает розь; в этаком азарте человек, не ровен тоже час, как и
ударит... В те поры, не утерпевши материнским сердцем своим, вбежала в
избу-то, гляжу, он сидит на лавке и пена у рту, а она уж в постелю
повалилась: шлык на стороне, коса растрепана и лицо закрыто!.. Другие сутки
вот лежит с той поры, словечка не промолвит, только и сказала, чтоб зыбку с
ребенком к ней из горенки снесли, чтоб и его-то с голоду не уморить...
Спиридоньевна. Как еще, мать, у нее молоко-то есть - не пропало и не
иссушилось с этих страхов?
Матрена. Какое уж, поди, тоже молоко... Хошь бы и насчет пищи теперь,
колькой день крохи во рту не бывало.
Спиридоньевна. Да где сам-то: дома, видно, нет?
Матрена. К священнику, что ли, пошел - не знаю... Меня вот сторожем
приставил. "Сидите, говорит, мамонька, тут, чтобы шагу никуда Лизавета не
могла сделать". Всю одежду с нее теплую и обувку обобрал и запер: сиди, пес,
арестанкой, и не жалею я ее нисколько - сама на себя накликает это.
Спиридоньевна (взглянув в сторону). Идет, вон, матка!.. Назад
ворочает... Сердитый, знать, такой, и господи: упер в землю глаза и ни на
что не смотрит... Прощай, значит, баунька!.. Настудила я и то те избу-то.
Матрена. Да зашла бы - пирожка, что-либо, покушала.
Спиридоньевна. Спасибо, родимушка, неколды!.. К бурмистру забежать еще
надо: пиво они новое ставили, так дрожжец на опару обещали. Прощай!
Матрена. Прощай, прощай!
Спиридоньевна уходит.
ЯВЛЕНИЕ II
Матрена (захлопнув окно). Ой, горя и печали наши великие! Помяни,
господи, царя Давида и всю кротость его... На одну теперь, выходит,
владычицу нашу, тихвинскую божию матерь, все и чаяния наши... Отверзи
милосердия твоего врата, матушка... Ты бо еси един покров наш... Заступи и
помилуй!.. Угодники наши святые, Николай-чудотворец и диакон
Стефан-великомученик, оградите крылом вашим раб недостойных, аще словом,
ведением или неведением согрешили перед господом... Батюшки наши
страстотерпцы и милостивцы.
ЯВЛЕНИЕ III
Те же и Ананий Яковлев.
Матрена тотчас же встает и становится в почтительное
положение; Ананий Яковлев садится за стол.
Матрена (после короткого молчания). Батюшко, не прикажешь ли собрать
Матрена. Не знаю, мать; господин, вестимо, волен все сказать, а что,
кажись бы, экому барину хорошему и заниматься этим не дляче было; себя
только беспокоить, бабу баламутить и мужичка ни за что под гнев свой
подводить... а псам дворовым, или злодею бурмистру, с пола-горя на чужой-то
беде разводы разводить...
Спиридоньевна. То, баунька, слышь, барин теперь насчет того оченно
опасается, чтоб Лизавете он чего не сделал, только теперь о том и разговор с
Сергеем Васильичем имеет.
Матрена. Ну, матушка, помилует ли он Лизавету! Подначальный тоже ему
человек во всем, как есть! Толды, как он от барина-то пришел, человек это
был, али зверь какой? Я со страху ажно из избы убежала: сначала слышу
голосила она все, молила что ли его, а тут и молвы не стало.
Спиридоньевна (с любопытством). Бил, значит, он ее?
Матрена. Вестимо, что уж не по голове гладил, только то, что битье тоже
битью бывает розь; в этаком азарте человек, не ровен тоже час, как и
ударит... В те поры, не утерпевши материнским сердцем своим, вбежала в
избу-то, гляжу, он сидит на лавке и пена у рту, а она уж в постелю
повалилась: шлык на стороне, коса растрепана и лицо закрыто!.. Другие сутки
вот лежит с той поры, словечка не промолвит, только и сказала, чтоб зыбку с
ребенком к ней из горенки снесли, чтоб и его-то с голоду не уморить...
Спиридоньевна. Как еще, мать, у нее молоко-то есть - не пропало и не
иссушилось с этих страхов?
Матрена. Какое уж, поди, тоже молоко... Хошь бы и насчет пищи теперь,
колькой день крохи во рту не бывало.
Спиридоньевна. Да где сам-то: дома, видно, нет?
Матрена. К священнику, что ли, пошел - не знаю... Меня вот сторожем
приставил. "Сидите, говорит, мамонька, тут, чтобы шагу никуда Лизавета не
могла сделать". Всю одежду с нее теплую и обувку обобрал и запер: сиди, пес,
арестанкой, и не жалею я ее нисколько - сама на себя накликает это.
Спиридоньевна (взглянув в сторону). Идет, вон, матка!.. Назад
ворочает... Сердитый, знать, такой, и господи: упер в землю глаза и ни на
что не смотрит... Прощай, значит, баунька!.. Настудила я и то те избу-то.
Матрена. Да зашла бы - пирожка, что-либо, покушала.
Спиридоньевна. Спасибо, родимушка, неколды!.. К бурмистру забежать еще
надо: пиво они новое ставили, так дрожжец на опару обещали. Прощай!
Матрена. Прощай, прощай!
Спиридоньевна уходит.
ЯВЛЕНИЕ II
Матрена (захлопнув окно). Ой, горя и печали наши великие! Помяни,
господи, царя Давида и всю кротость его... На одну теперь, выходит,
владычицу нашу, тихвинскую божию матерь, все и чаяния наши... Отверзи
милосердия твоего врата, матушка... Ты бо еси един покров наш... Заступи и
помилуй!.. Угодники наши святые, Николай-чудотворец и диакон
Стефан-великомученик, оградите крылом вашим раб недостойных, аще словом,
ведением или неведением согрешили перед господом... Батюшки наши
страстотерпцы и милостивцы.
ЯВЛЕНИЕ III
Те же и Ананий Яковлев.
Матрена тотчас же встает и становится в почтительное
положение; Ананий Яковлев садится за стол.
Матрена (после короткого молчания). Батюшко, не прикажешь ли собрать