онимаете; однакоже чести моей не продавал ни за
большие деньги, ни за малые, и разговора того, может, и с глазу на глаз
иметь с вами стыдился, а вы еще меня при третьем человеке в краску вводите:
так господину делать нехорошо...
Чеглов. Третий человек тут ничего не значит, это один только ложный
стыд.
Бурмистр. Чем же я те тут поперек горла стал: коли господин мне доверье
делает, как же ты можешь лишать меня того.
Ананий Яковлев. Всегда могу! Я, хоша и когда-нибудь, немного вам
разговаривать давал: забыли, может, чай, межевку-то, как вы с пьяницей
землемером, за штоф какой-нибудь водки французской, всю вотчину было
продали, - барин-то неизвестен про то! А что теперешнее дело мое, коли на то
пошло, оно паче касается меня, чем самого господина, и я завсегда вам рот
зажму.
Бурмистр. К какому слову ты тут межевку-то приплел? Что ты мне тем
тычешь в глаза? Коли ты знал, дляче же ты в те поры барину не докладывал?
Только на миру вы, видно, горло-то переедать люты, а тут, как самому
пришло... узлом, так и на других давай сворачивать... Что я в твоем деле
причинен?
Ананий Яковлев. Знаю я.
Бурмистр. Знаешь?.. Да!
Чеглов (перебивая его). Молчи, Калистрат! Дело в том теперь, Ананий, я
человек прямой и решился с тобой действовать совершенно откровенно; ты,
говорят, хочешь взять с собой в Петербург жену и ребенка?
Ананий Яковлев (побледнев еще более). Ежели, судырь, вам уж, значит,
доложено и про то, так тем паче я имею на то мое беспременное намеренье.
Чеглов. А ежели это именно одно, чего я не могу позволить тебе сделать!
Ананий Яковлев. Никак нет-с. Когда я, значит, за себя и за жену оброк,
хоша бы двойной, предоставлю, кто ж мне может препятствовать в том?..
Чеглов (ударив себя в грудь). Я! Слышишь ли, Ананий, я! И тем больше
считаю себя вправе это сделать потому что жена твоя не любит тебя.
Ананий Яковлев. Это уж, судырь, мое дело заставить там ее али нет
полюбить себя.
Чеглов. А мое дело не допустить тебя ни до чего... ни до иоты...
Скрываться теперь нечего, и она, бедная, даже не желает того. Тут, видит
бог, не только что тени какого-нибудь насилья, за которое я убил бы себя, но
даже простой хитрости не было употреблено, а было делом одной только любви:
будь твоя жена барыня, крестьянка, купчиха, герцогиня, все равно... И если в
тебе оскорблено чувство любви, чувство ревности, вытянем тогда друг друга на
барьер и станем стреляться: другого выхода я не вижу из нашего положения.
Ананий Яковлев. Ваши слова, судырь, я за один только смех принять могу:
наша кровь супротив господской ничего не стоящая, мы наказанье только
потерпеть за то можем.
Чеглов. Отчего ж? Нисколько. Ты будешь прав, как муж, я прав... Пойми
ты, Ананий, у меня тут ребенок, он мой, а не твой, и, наконец, даю тебе
клятву в том, что жена твоя не будет больше моей любовницей, она будет
только матерью моего ребенка - только! Но оставить в твоей власти эти два
дорогие для меня существа я не могу, понимаешь ли ты, я не могу!
Ананий Яковлев. Коли теперича жена моя, и ребенок, значит, мой. Бог
соединил, человек разве разлучает? Кто ж может сделать то?
Чеглов. Я!.. Повторяю тебе, я! И считаю это долгом своим, потому что ты
тиран: ты женился на ней, зная, что она не любит тебя, и когда она в первое
время бегала от тебя, ты силою вступил в п
большие деньги, ни за малые, и разговора того, может, и с глазу на глаз
иметь с вами стыдился, а вы еще меня при третьем человеке в краску вводите:
так господину делать нехорошо...
Чеглов. Третий человек тут ничего не значит, это один только ложный
стыд.
Бурмистр. Чем же я те тут поперек горла стал: коли господин мне доверье
делает, как же ты можешь лишать меня того.
Ананий Яковлев. Всегда могу! Я, хоша и когда-нибудь, немного вам
разговаривать давал: забыли, может, чай, межевку-то, как вы с пьяницей
землемером, за штоф какой-нибудь водки французской, всю вотчину было
продали, - барин-то неизвестен про то! А что теперешнее дело мое, коли на то
пошло, оно паче касается меня, чем самого господина, и я завсегда вам рот
зажму.
Бурмистр. К какому слову ты тут межевку-то приплел? Что ты мне тем
тычешь в глаза? Коли ты знал, дляче же ты в те поры барину не докладывал?
Только на миру вы, видно, горло-то переедать люты, а тут, как самому
пришло... узлом, так и на других давай сворачивать... Что я в твоем деле
причинен?
Ананий Яковлев. Знаю я.
Бурмистр. Знаешь?.. Да!
Чеглов (перебивая его). Молчи, Калистрат! Дело в том теперь, Ананий, я
человек прямой и решился с тобой действовать совершенно откровенно; ты,
говорят, хочешь взять с собой в Петербург жену и ребенка?
Ананий Яковлев (побледнев еще более). Ежели, судырь, вам уж, значит,
доложено и про то, так тем паче я имею на то мое беспременное намеренье.
Чеглов. А ежели это именно одно, чего я не могу позволить тебе сделать!
Ананий Яковлев. Никак нет-с. Когда я, значит, за себя и за жену оброк,
хоша бы двойной, предоставлю, кто ж мне может препятствовать в том?..
Чеглов (ударив себя в грудь). Я! Слышишь ли, Ананий, я! И тем больше
считаю себя вправе это сделать потому что жена твоя не любит тебя.
Ананий Яковлев. Это уж, судырь, мое дело заставить там ее али нет
полюбить себя.
Чеглов. А мое дело не допустить тебя ни до чего... ни до иоты...
Скрываться теперь нечего, и она, бедная, даже не желает того. Тут, видит
бог, не только что тени какого-нибудь насилья, за которое я убил бы себя, но
даже простой хитрости не было употреблено, а было делом одной только любви:
будь твоя жена барыня, крестьянка, купчиха, герцогиня, все равно... И если в
тебе оскорблено чувство любви, чувство ревности, вытянем тогда друг друга на
барьер и станем стреляться: другого выхода я не вижу из нашего положения.
Ананий Яковлев. Ваши слова, судырь, я за один только смех принять могу:
наша кровь супротив господской ничего не стоящая, мы наказанье только
потерпеть за то можем.
Чеглов. Отчего ж? Нисколько. Ты будешь прав, как муж, я прав... Пойми
ты, Ананий, у меня тут ребенок, он мой, а не твой, и, наконец, даю тебе
клятву в том, что жена твоя не будет больше моей любовницей, она будет
только матерью моего ребенка - только! Но оставить в твоей власти эти два
дорогие для меня существа я не могу, понимаешь ли ты, я не могу!
Ананий Яковлев. Коли теперича жена моя, и ребенок, значит, мой. Бог
соединил, человек разве разлучает? Кто ж может сделать то?
Чеглов. Я!.. Повторяю тебе, я! И считаю это долгом своим, потому что ты
тиран: ты женился на ней, зная, что она не любит тебя, и когда она в первое
время бегала от тебя, ты силою вступил в п