и у него на
глазах; благословила его, знаете, но как только образ-то принял у нее,
зарыдала, застонала; он ту же секунду драла... в повозку, да и марш; остался
я, делать нечего, при старухе.
- Помилуй, - говорю, - сестрица, что ты такое делаешь!
- Батюшка братец, - говорит, - не могу я без него, моего друга, жить.
Да как заладила это: "Не могу я без него жить", плачет день, плачет
другой... Я было ее к себе, в город, лекаря пригласил, тот с неделю
посмотрел и говорит: "Если ее оставить в этом положении, так она с ума
сойдет". Как после этого прикажешь с ней быть?
- Что же вы, - говорю, - сестрица, так уж убиваетесь? Поезжайте, когда
так, за ним.
- Не смею, батюшка братец. Ну, как ему это будет неприятно?
- Что это, - говорю, - за вздор - неприятно! Что это тебе пришло в
голову, - поезжай!
А сам между тем к нему, молодцу, написал особое письмецо. Пишу, что
"мать ваша, Дмитрий Никитич, не может жить без вас и едет к вам, но она
имеет, к удивлению моему, страшное опасение, что вам это будет неприятно,
чего, конечно, надеюсь, не встретит, ибо вы сами хорошо должны знать, как
много вы еще должны заплатить ей за всю ее горячую к вам любовь..." и так
далее, знаете, написал умненькое этакое письмецо с заковычками небольшими:
хотелось ему объяснить, что он обязан к матери быть благодарен и почтителен.
Старуха моя, как только я утвердил ее в этой мысли, точно ожила: сама
укладывается, сбирается, мне только что не в ноги кланяется. Уехала,
наконец, и вскоре потом пишет: благодарит за участие и объясняет, что
Митенька обрадовался ей без души и что еще большая для нее радость та, что
общее их желание исполняется: он женится на красавице и богачке. Я сначала и
поверил, а потом люди их стали болтать, что, когда она туда прибыла, так он
ей нанял особую маленькую квартиру, и что ни к невесте, ни к ее родне даже и
не представлял, и что будто бы даже старуха и на свадьбу не была приглашена,
и что уж после сама молодая, узнавши, что у ней есть свекровь, поехала и
познакомилась, и что тесть и теща ему за это очень пеняли. Как это ни
скверно с его стороны, однако, отвергать не могу: мать-де стара да бедна, не
так, может быть, образована, как нынешние дамы, так и стыдно! Фанфарон, и
большой фанфарон, как вы это увидите и из последующей его жизни. Этаких
господ, надобно сказать, не один он на свете. Чего бы, кажется, должно
совеститься - деньги, например, брать в долг да не платить, им ничего. А
что, по-нашему, вздор: в старой бы шинельке, если ему пришлось пройти по
улице, так со стыда сгорит, прятаться за углы станет, чтобы только его не
увидел кто-нибудь... Сколько прошло потом времени после женитьбы моего
Дмитрия Никитича, теперь уж хорошенько не помню. Только прогремела, наконец,
у нас по уезду такая молва, что бычихинский барин вышел в отставку и изволил
с маменькой и с молодой супругой прибыть в свое поместье и очень-де шибко
принимаются за хозяйство. Я, знаете, на правах дяди ожидаю хоть бы и визита
себе - не едут; мне немножко это и обидно. Думаю: видно, в самом деле
племянник разбогател, когда и знать не хочет. Однако получаю с нарочно
посланным от него письмо, в котором приносит тысячу извинений, что до сих
пор сам не был и жены не представил; причина тому та, что, приехавши в
усадьбу, не нашел ни одной годной для выезда ло
глазах; благословила его, знаете, но как только образ-то принял у нее,
зарыдала, застонала; он ту же секунду драла... в повозку, да и марш; остался
я, делать нечего, при старухе.
- Помилуй, - говорю, - сестрица, что ты такое делаешь!
- Батюшка братец, - говорит, - не могу я без него, моего друга, жить.
Да как заладила это: "Не могу я без него жить", плачет день, плачет
другой... Я было ее к себе, в город, лекаря пригласил, тот с неделю
посмотрел и говорит: "Если ее оставить в этом положении, так она с ума
сойдет". Как после этого прикажешь с ней быть?
- Что же вы, - говорю, - сестрица, так уж убиваетесь? Поезжайте, когда
так, за ним.
- Не смею, батюшка братец. Ну, как ему это будет неприятно?
- Что это, - говорю, - за вздор - неприятно! Что это тебе пришло в
голову, - поезжай!
А сам между тем к нему, молодцу, написал особое письмецо. Пишу, что
"мать ваша, Дмитрий Никитич, не может жить без вас и едет к вам, но она
имеет, к удивлению моему, страшное опасение, что вам это будет неприятно,
чего, конечно, надеюсь, не встретит, ибо вы сами хорошо должны знать, как
много вы еще должны заплатить ей за всю ее горячую к вам любовь..." и так
далее, знаете, написал умненькое этакое письмецо с заковычками небольшими:
хотелось ему объяснить, что он обязан к матери быть благодарен и почтителен.
Старуха моя, как только я утвердил ее в этой мысли, точно ожила: сама
укладывается, сбирается, мне только что не в ноги кланяется. Уехала,
наконец, и вскоре потом пишет: благодарит за участие и объясняет, что
Митенька обрадовался ей без души и что еще большая для нее радость та, что
общее их желание исполняется: он женится на красавице и богачке. Я сначала и
поверил, а потом люди их стали болтать, что, когда она туда прибыла, так он
ей нанял особую маленькую квартиру, и что ни к невесте, ни к ее родне даже и
не представлял, и что будто бы даже старуха и на свадьбу не была приглашена,
и что уж после сама молодая, узнавши, что у ней есть свекровь, поехала и
познакомилась, и что тесть и теща ему за это очень пеняли. Как это ни
скверно с его стороны, однако, отвергать не могу: мать-де стара да бедна, не
так, может быть, образована, как нынешние дамы, так и стыдно! Фанфарон, и
большой фанфарон, как вы это увидите и из последующей его жизни. Этаких
господ, надобно сказать, не один он на свете. Чего бы, кажется, должно
совеститься - деньги, например, брать в долг да не платить, им ничего. А
что, по-нашему, вздор: в старой бы шинельке, если ему пришлось пройти по
улице, так со стыда сгорит, прятаться за углы станет, чтобы только его не
увидел кто-нибудь... Сколько прошло потом времени после женитьбы моего
Дмитрия Никитича, теперь уж хорошенько не помню. Только прогремела, наконец,
у нас по уезду такая молва, что бычихинский барин вышел в отставку и изволил
с маменькой и с молодой супругой прибыть в свое поместье и очень-де шибко
принимаются за хозяйство. Я, знаете, на правах дяди ожидаю хоть бы и визита
себе - не едут; мне немножко это и обидно. Думаю: видно, в самом деле
племянник разбогател, когда и знать не хочет. Однако получаю с нарочно
посланным от него письмо, в котором приносит тысячу извинений, что до сих
пор сам не был и жены не представил; причина тому та, что, приехавши в
усадьбу, не нашел ни одной годной для выезда ло