я. О
тебе я не говорю: ты мужчина, проживешь как-нибудь; но я боюсь за мать твою,
ты оставишь ее без куска хлеба.
- Помилуйте, дядюшка, неужели, - говорит, - я не понимаю священной
обязанности сына!
- Верю, - говорю, - друг мой, что понимаешь, но скажу тебе откровенно,
потому что желаю тебе добра и вижу в тебе сына моего родного брата, что ты
еще молод, мотоват и ветрен.
- Очень грустно, дядюшка, слышать, что вы меня так понимаете, -
возражает он мне.
- Ну, мой милый, - говорю, - хоть сердись на меня, хоть нет; а я
говорю, что думаю, и не буду тебе содействовать в залоге именья: делай
помимо меня, а я умываю руки.
На эти слова мои он расшаркался и уехал. Впрочем, я, рассчитав, знаете,
что скоро ему к отъезду, и как бы вроде того, чтоб заплатить визит, еду к
ним. Подъезжаю и вижу, что дорожная повозка у крыльца уж стоит:
укладываются; спрашиваю:
- Где барыня?
- В спальне у себя, не так здорова.
- А молодой барин?
- У них сидят-с.
Вхожу. Она сидит на постели, а он у окошка. Я чуть не вскрикнул:
представьте себе, в какие-нибудь эти полтора года, которые я ее не видал, из
этакой полной и крепкой еще женщины вижу худую, сморщенную, беззубую
старушонку.
- Ах ты, боже мой, думаю, и все это сделалось от разлуки с Митенькой.
- Мать ты моя, - говорю, - сестрица, что это с тобой сделалось? Тебя
узнать нельзя.
- Все больна, - говорит, - братец, это время была. Митенька-то мой,
братец!
- Знаю, - говорю, - сестрица, мы с ним знакомы. Молодец у тебя сын; мы
с женой не налюбовались им, как он был у нас, - говорю ей, чтобы потешить
ее.
- Слава богу, - говорит, - батюшка!
А сама взглянула на образ и перекрестилась. Так что-то даже жалко
сделалось ее в эту минуту.
- Едет уж, - говорит, - братец, а я здесь остаюсь, - проговорила,
знаете, этаким плачевным голосом, да и в слезы.
- Что же, - говорю, - сестрица, делать! Сын не дочь, не может сидеть
все при вас.
- Вы, - говорит, - маменька (вмешивается Дмитрий), вашими слезами меня,
наконец, в отчаяние приводите. Если вам угодно, я исполню ваше желание,
останусь здесь: брошу службу, брошу мою выгодную партию; но уж в таком
случае не пеняйте на меня. Я должен погибнуть совершенно, потому что или
сопьюсь, или что-нибудь еще хуже из меня выйдет.
- Я, Митенька, друг мой, ничего, ей-богу, ничего. Я так только поплачу;
нельзя же, - говорит, - не поплакать!
- Поплакать, - говорю, - сестрица, можно, да ты плачешь-то не
по-людски. Родительская любовь, моя милая, должна состоять в том, чтобы мы
желали видеть детей наших умными, хорошими людьми, полезными слугами
отечества, а не в том, чтобы они торчали пред нами.
Между тем, как я таким манером рассуждаю, он вдруг встал. Она как
увидела это, так и помертвела; а плакать, однако, не смеет и шепчет мне:
- Батюшка братец, мне бы благословить его хотелось.
- Ну что ж, - говорю, - это хорошо. Маменька ваша, - говорю, - Дмитрий
Никитич, желает вас благословить.
Он мне вдруг мигает и тоже шепчет:
- Нельзя ли, - говорит, - дядюшка, чтоб не было этого благословения, а
то опять слезы и истерики. Ей-богу, я измучился, сил моих уж нет.
- Ну, что делать, - говорю, - братец, нельзя старуху этим не потешить.
Дал ей образ, встал он перед ней на колена, слезы вижу
тебе я не говорю: ты мужчина, проживешь как-нибудь; но я боюсь за мать твою,
ты оставишь ее без куска хлеба.
- Помилуйте, дядюшка, неужели, - говорит, - я не понимаю священной
обязанности сына!
- Верю, - говорю, - друг мой, что понимаешь, но скажу тебе откровенно,
потому что желаю тебе добра и вижу в тебе сына моего родного брата, что ты
еще молод, мотоват и ветрен.
- Очень грустно, дядюшка, слышать, что вы меня так понимаете, -
возражает он мне.
- Ну, мой милый, - говорю, - хоть сердись на меня, хоть нет; а я
говорю, что думаю, и не буду тебе содействовать в залоге именья: делай
помимо меня, а я умываю руки.
На эти слова мои он расшаркался и уехал. Впрочем, я, рассчитав, знаете,
что скоро ему к отъезду, и как бы вроде того, чтоб заплатить визит, еду к
ним. Подъезжаю и вижу, что дорожная повозка у крыльца уж стоит:
укладываются; спрашиваю:
- Где барыня?
- В спальне у себя, не так здорова.
- А молодой барин?
- У них сидят-с.
Вхожу. Она сидит на постели, а он у окошка. Я чуть не вскрикнул:
представьте себе, в какие-нибудь эти полтора года, которые я ее не видал, из
этакой полной и крепкой еще женщины вижу худую, сморщенную, беззубую
старушонку.
- Ах ты, боже мой, думаю, и все это сделалось от разлуки с Митенькой.
- Мать ты моя, - говорю, - сестрица, что это с тобой сделалось? Тебя
узнать нельзя.
- Все больна, - говорит, - братец, это время была. Митенька-то мой,
братец!
- Знаю, - говорю, - сестрица, мы с ним знакомы. Молодец у тебя сын; мы
с женой не налюбовались им, как он был у нас, - говорю ей, чтобы потешить
ее.
- Слава богу, - говорит, - батюшка!
А сама взглянула на образ и перекрестилась. Так что-то даже жалко
сделалось ее в эту минуту.
- Едет уж, - говорит, - братец, а я здесь остаюсь, - проговорила,
знаете, этаким плачевным голосом, да и в слезы.
- Что же, - говорю, - сестрица, делать! Сын не дочь, не может сидеть
все при вас.
- Вы, - говорит, - маменька (вмешивается Дмитрий), вашими слезами меня,
наконец, в отчаяние приводите. Если вам угодно, я исполню ваше желание,
останусь здесь: брошу службу, брошу мою выгодную партию; но уж в таком
случае не пеняйте на меня. Я должен погибнуть совершенно, потому что или
сопьюсь, или что-нибудь еще хуже из меня выйдет.
- Я, Митенька, друг мой, ничего, ей-богу, ничего. Я так только поплачу;
нельзя же, - говорит, - не поплакать!
- Поплакать, - говорю, - сестрица, можно, да ты плачешь-то не
по-людски. Родительская любовь, моя милая, должна состоять в том, чтобы мы
желали видеть детей наших умными, хорошими людьми, полезными слугами
отечества, а не в том, чтобы они торчали пред нами.
Между тем, как я таким манером рассуждаю, он вдруг встал. Она как
увидела это, так и помертвела; а плакать, однако, не смеет и шепчет мне:
- Батюшка братец, мне бы благословить его хотелось.
- Ну что ж, - говорю, - это хорошо. Маменька ваша, - говорю, - Дмитрий
Никитич, желает вас благословить.
Он мне вдруг мигает и тоже шепчет:
- Нельзя ли, - говорит, - дядюшка, чтоб не было этого благословения, а
то опять слезы и истерики. Ей-богу, я измучился, сил моих уж нет.
- Ну, что делать, - говорю, - братец, нельзя старуху этим не потешить.
Дал ей образ, встал он перед ней на колена, слезы вижу