гану - это уж факт!
- Так майор же, - говорю, - а не прапорщик.
- Позвольте-с, - перебивает он меня, - если вам угодно успех этот
отнести к чину майора, так вот вам другие два примера: пред самым моим
отъездом один наш прапорщик, и один даже юнкер, оба бедняки, женились и
получили в приданое: первый небольшое состояньице с десятью тысячами
серебром годового дохода, а второй хватил полмиллиона. Конечно, они оба
хорошего очень рода, молодцы, щегольски говорят по-французски, но и только;
кроме этого, в них ничего особенного нет: прапорщик даже очень недалек; а
умели понравиться девушкам.
- Дай бог, конечно, - говорю, - этакого счастья всякому, но только вот
видите ли, Дмитрий Никитич, что я в жизнь мою наблюдал: вас, охотников
жениться на богатых невестах, смело можно считать тысячами, а богатых невест
десятками, так на всех, пожалуй, и недостанет.
- Зачем же на всех? На счастливцев выпадает! Но... если удается
некоторым, то почему не искать и каждому? Возьмите вы молодого человека в
моем положении и скажите мне откровенно, чем другим я могу поправить мою
карьеру; а поправить ее мне очень нужно: я очень небогат, но и по моему
воспитанию, и по тому кругу, в котором я жил, по всему этому я привык жить
порядочно.
- Какая вам, - говорю, - еще надобна карьера? Служите усерднее, вы
красивы из себя, молоды, здоровы, человек, как понимаете себя, образованный,
выслужитесь: карьера сама собою придет со временем.
- А денежные средства? - возражает он мне.
- Что же, - возражаю я ему в свою очередь, - денежные средства?
По-моему, ваши денежные средства вовсе недурны: жалованья вы получаете около
трехсот рублей серебром, именье... хоть вы и расстроили его, но поустрой-те
немного, и одной оброчной суммы будете получать около шестисот серебром; из
этих денег я бы на вашем месте триста рублей оставил матери: вам грех и
стыдно допускать жить ее в такой нужде, как жила она эти два года. Извините,
я говорю прямо.
- Все это, дяденька, я очень хорошо сам знаю, но в таком случае, -
говорит, - я не могу служить.
- Отчего же не можете? У вас будет шестьсот рублей годового дохода: на
эти деньги очень, кажется, можно жить молодому офицеру.
Он вдруг засмеялся.
- Шестьсот рублей, - говорит, - для кавалерийского офицера! Нет, -
говорит, - дядюшка, видно, вы совершенно не знаете службы.
- А когда, - говорю, - мало вам в кавалерии, переходите в пехоту,
служба везде все равна.
- Если бы и так, - отвечает он мне на это, - так и в таком случае мне
нечем будет жить.
- Да что же такое? - вспылил уж, знаете, я. - Все вам мало да мало, а
спросили бы вы: как служил ваш отец и я? Жалованья мы получали вдвое меньше
вашего, из дома ни копейки, кроме разве матушка тихонько от отца пришлет
белья, а мы, однако, прослужили: я двенадцать лет, а брат пятнадцать.
- Если так рассуждать, так вы, конечно, - говорит, - дядюшка, правы, но
вы забыли, что нынче не те уж времена и не такое мы с детства получаем
воспитание. Кто говорит! Если б я вырос в деревне, ничему бы не учился...
(Он-то, изволите видеть, многому учился, думаю я; однако ж слушаю.)
- Роскоши бы, - продолжает, - не видал, в обществе не был принят, это
другое дело, я бы стоял там где-нибудь в деревне, ел бы кашу да говядину с
картофелем, пил бы водку - и прекрасно! Но это для ме
- Так майор же, - говорю, - а не прапорщик.
- Позвольте-с, - перебивает он меня, - если вам угодно успех этот
отнести к чину майора, так вот вам другие два примера: пред самым моим
отъездом один наш прапорщик, и один даже юнкер, оба бедняки, женились и
получили в приданое: первый небольшое состояньице с десятью тысячами
серебром годового дохода, а второй хватил полмиллиона. Конечно, они оба
хорошего очень рода, молодцы, щегольски говорят по-французски, но и только;
кроме этого, в них ничего особенного нет: прапорщик даже очень недалек; а
умели понравиться девушкам.
- Дай бог, конечно, - говорю, - этакого счастья всякому, но только вот
видите ли, Дмитрий Никитич, что я в жизнь мою наблюдал: вас, охотников
жениться на богатых невестах, смело можно считать тысячами, а богатых невест
десятками, так на всех, пожалуй, и недостанет.
- Зачем же на всех? На счастливцев выпадает! Но... если удается
некоторым, то почему не искать и каждому? Возьмите вы молодого человека в
моем положении и скажите мне откровенно, чем другим я могу поправить мою
карьеру; а поправить ее мне очень нужно: я очень небогат, но и по моему
воспитанию, и по тому кругу, в котором я жил, по всему этому я привык жить
порядочно.
- Какая вам, - говорю, - еще надобна карьера? Служите усерднее, вы
красивы из себя, молоды, здоровы, человек, как понимаете себя, образованный,
выслужитесь: карьера сама собою придет со временем.
- А денежные средства? - возражает он мне.
- Что же, - возражаю я ему в свою очередь, - денежные средства?
По-моему, ваши денежные средства вовсе недурны: жалованья вы получаете около
трехсот рублей серебром, именье... хоть вы и расстроили его, но поустрой-те
немного, и одной оброчной суммы будете получать около шестисот серебром; из
этих денег я бы на вашем месте триста рублей оставил матери: вам грех и
стыдно допускать жить ее в такой нужде, как жила она эти два года. Извините,
я говорю прямо.
- Все это, дяденька, я очень хорошо сам знаю, но в таком случае, -
говорит, - я не могу служить.
- Отчего же не можете? У вас будет шестьсот рублей годового дохода: на
эти деньги очень, кажется, можно жить молодому офицеру.
Он вдруг засмеялся.
- Шестьсот рублей, - говорит, - для кавалерийского офицера! Нет, -
говорит, - дядюшка, видно, вы совершенно не знаете службы.
- А когда, - говорю, - мало вам в кавалерии, переходите в пехоту,
служба везде все равна.
- Если бы и так, - отвечает он мне на это, - так и в таком случае мне
нечем будет жить.
- Да что же такое? - вспылил уж, знаете, я. - Все вам мало да мало, а
спросили бы вы: как служил ваш отец и я? Жалованья мы получали вдвое меньше
вашего, из дома ни копейки, кроме разве матушка тихонько от отца пришлет
белья, а мы, однако, прослужили: я двенадцать лет, а брат пятнадцать.
- Если так рассуждать, так вы, конечно, - говорит, - дядюшка, правы, но
вы забыли, что нынче не те уж времена и не такое мы с детства получаем
воспитание. Кто говорит! Если б я вырос в деревне, ничему бы не учился...
(Он-то, изволите видеть, многому учился, думаю я; однако ж слушаю.)
- Роскоши бы, - продолжает, - не видал, в обществе не был принят, это
другое дело, я бы стоял там где-нибудь в деревне, ел бы кашу да говядину с
картофелем, пил бы водку - и прекрасно! Но это для ме