а тут явно
лжет, выдумывает, чтоб как-нибудь своего Митеньку пораскрасить. Обедать сели
мы втроем: попадья у нее была еще тут в гостях. Гляжу: мне положена ложка
серебряная, а у них у обеих деревянные. "Что такое, думаю, неужели трех
серебряных ложек недостало?" Спросить было совестно, промолчал. Однако после
обеда, вышедши прогуляться, вижу, что Марья идет из погреба.
- Что это, мать моя, - говорю ей, - у вас деревянные ложки уж стали к
столу подавать?
- Что, сударь Иван Семеныч, - говорит, - нам делать, был было у нас при
Никите Семеныче домик, как полная чаша, а теперь вот барынина ложечка, что
вы изволили кушать, да две чайных, больше и не спрашивайте, только и есть
серебра.
- Куда ж оно девалось? У брата было пропасть серебра.
- Пуда три было, если не больше; все туда в полк увезено. И кто
говорит, что в употреблении, а другие сказывают, что продано или там
заложено.
- Славно! - говорю. - И усадьбу-то довели хорошо, нечего сказать.
Каналья этот староста, кабы воля моя была, я бы с ним разделался.
- Нет, - говорит, - Иван Семеныч, там как вам угодно, вся воля ваша
есть, а только на старосту изволите приходить напрасно, на все были приказы
от самого Дмитрия Никитича, только и пишут: ничего не жалей, да денег мне
вышли. Ранжереи проданы по их письму, мельница тоже-с, с дому тес - и тот,
по их приказанию, сколочен и продан.
Взорвало меня, знаете.
- Так что, - говорю, - твоя старая-то дура, барыня, сидит да думает и
позволяет этому оболтусу все зорить и губить? Доживет, что на старости лет
есть будет нечего: с голоду помрет.
- Сами, сударь, видим, - говорит, - что не умно делают, даром, что
госпожа. Вот хоть бы и по нашей братье посудить, что уж мы, темные люди; у
меня у самой детки есть; жалостливо, кто говорит, да все уж не на эту стать:
иной раз потешишь, а другой раз и остановишь, как видишь, что неладно. А у
нашей Настасьи Дмитриевны этого не жди: делайся все по команде Дмитрия
Никитича, а будто спасибо да почтенье большое?
- А что же? - говорю.
- Небольшое, сударь; больше бы им надобно маменьку свою жалеть.
Сударушка приехала сюда в этакой мороз в одном старом салопишке, на ножках
ботиночек не было, а валеные сапоги, как у мужичка; платье, что видите на
ней, только и есть, к себе уж и не зовите лучше в гости: не в чем приехать.
Не дорогого бы стоило искупить все эти вещи, да, видно, и на то не хватило:
на дело так нет у нас, а на пустяки тысячи кидают.
- Грустно, - говорю, - Марья, грустно мне слушать это.
- Ах, сударь Иван Семеныч, разве легко нам это рассказывать. Посмотрели
бы вы, как вся дворня, от мала до большого, все мужички горькими обливаются
слезами, вспоминая старого барина, хотя, конечно, грех сказать и про Дмитрия
Никитича, чтобы они этакие были строгие или уж чрез меру взыскательные.
- Что же, - говорю, - прост, что ли, он или, между нами сказать, глуп?
- Какое, сударь, глупы; подите-ка, какой говорун; на словах города
берут, а на деле, пожалуй, и ваше слово - слаб рассудком. Покойник ваш
братец, изволите, я думаю, помнить, не любил много говорить, да много делал;
а они совсем другое дело; а до денег, осмелюсь вам доложить, такой охотник,
что, кажется, у них только и помыслов, что как бы ни быть, да денег добыть.
Теперь собираются жениться, и сказывают, что часто этак хвастают: "Женюсь,
говорит, н
лжет, выдумывает, чтоб как-нибудь своего Митеньку пораскрасить. Обедать сели
мы втроем: попадья у нее была еще тут в гостях. Гляжу: мне положена ложка
серебряная, а у них у обеих деревянные. "Что такое, думаю, неужели трех
серебряных ложек недостало?" Спросить было совестно, промолчал. Однако после
обеда, вышедши прогуляться, вижу, что Марья идет из погреба.
- Что это, мать моя, - говорю ей, - у вас деревянные ложки уж стали к
столу подавать?
- Что, сударь Иван Семеныч, - говорит, - нам делать, был было у нас при
Никите Семеныче домик, как полная чаша, а теперь вот барынина ложечка, что
вы изволили кушать, да две чайных, больше и не спрашивайте, только и есть
серебра.
- Куда ж оно девалось? У брата было пропасть серебра.
- Пуда три было, если не больше; все туда в полк увезено. И кто
говорит, что в употреблении, а другие сказывают, что продано или там
заложено.
- Славно! - говорю. - И усадьбу-то довели хорошо, нечего сказать.
Каналья этот староста, кабы воля моя была, я бы с ним разделался.
- Нет, - говорит, - Иван Семеныч, там как вам угодно, вся воля ваша
есть, а только на старосту изволите приходить напрасно, на все были приказы
от самого Дмитрия Никитича, только и пишут: ничего не жалей, да денег мне
вышли. Ранжереи проданы по их письму, мельница тоже-с, с дому тес - и тот,
по их приказанию, сколочен и продан.
Взорвало меня, знаете.
- Так что, - говорю, - твоя старая-то дура, барыня, сидит да думает и
позволяет этому оболтусу все зорить и губить? Доживет, что на старости лет
есть будет нечего: с голоду помрет.
- Сами, сударь, видим, - говорит, - что не умно делают, даром, что
госпожа. Вот хоть бы и по нашей братье посудить, что уж мы, темные люди; у
меня у самой детки есть; жалостливо, кто говорит, да все уж не на эту стать:
иной раз потешишь, а другой раз и остановишь, как видишь, что неладно. А у
нашей Настасьи Дмитриевны этого не жди: делайся все по команде Дмитрия
Никитича, а будто спасибо да почтенье большое?
- А что же? - говорю.
- Небольшое, сударь; больше бы им надобно маменьку свою жалеть.
Сударушка приехала сюда в этакой мороз в одном старом салопишке, на ножках
ботиночек не было, а валеные сапоги, как у мужичка; платье, что видите на
ней, только и есть, к себе уж и не зовите лучше в гости: не в чем приехать.
Не дорогого бы стоило искупить все эти вещи, да, видно, и на то не хватило:
на дело так нет у нас, а на пустяки тысячи кидают.
- Грустно, - говорю, - Марья, грустно мне слушать это.
- Ах, сударь Иван Семеныч, разве легко нам это рассказывать. Посмотрели
бы вы, как вся дворня, от мала до большого, все мужички горькими обливаются
слезами, вспоминая старого барина, хотя, конечно, грех сказать и про Дмитрия
Никитича, чтобы они этакие были строгие или уж чрез меру взыскательные.
- Что же, - говорю, - прост, что ли, он или, между нами сказать, глуп?
- Какое, сударь, глупы; подите-ка, какой говорун; на словах города
берут, а на деле, пожалуй, и ваше слово - слаб рассудком. Покойник ваш
братец, изволите, я думаю, помнить, не любил много говорить, да много делал;
а они совсем другое дело; а до денег, осмелюсь вам доложить, такой охотник,
что, кажется, у них только и помыслов, что как бы ни быть, да денег добыть.
Теперь собираются жениться, и сказывают, что часто этак хвастают: "Женюсь,
говорит, н