а
некоторые даже до десяти и более целковых, но при всем этом произнесено было
много насмешливых и колких по этому случаю замечаний. "Он бы лучше его
самого послал с тарелочкой сбирать", - говорил один. "Даст же он завтра себя
знать в трактире на эти денежки", - заметил другой. "Желательно знать, что
будет он делать с этой вазой? - спрашивал третий. - Должно быть, ерофеич
настаивать или пунш варить", - отвечал он сам себе. "Что это за глупые
выдумки - дарить вазу какому-то чудаку. Аполлос Михайлыч совсем из ума
выжил; я, как подписывался, так и не понял ничего", - говорил один помещик,
разводя в недоумении руками. Но нет, мне грустно передавать то, что было еще
произнесено, и скажу только, что более всех восстал Никон Семеныч. Он увел
даже хозяина в кабинет и имел там с ним очень крупный разговор. Многие гости
слышали, как Рагузов восклицал: "Как вы позволили назвать меня? Я ваш не
мальчик и не лакей - вы прежде должны были об этом мне сказать". Слышавшие
все это гости догадались, что Никон Семеныч не желал, по своему самолюбию,
подносить вазы Рымову и что Аполлос Михайлыч наименовал его от себя, без
спросу. Трагик и хозяин вышли из кабинета очень красны: первый был в
совершенном волнении и во всеуслышание сказал, что вазы он не подносил и
никогда бы не поднес, потому что Аполлос Михайлыч скоро заставит кучерам
своим дарить вазы. Эти слова трагик говорил так громко, что комик, хотя и
сидел в гостиной, но, вероятно, их слышал, потому что, разговаривая в это
время с Фани, которая уселась уже около него, он вдруг, при восклицании
Рагузова, побледнел и остановился, Никон Семеныч, расстроенный и взбешенный,
сел к столу и начал играть ножом.
- Вероятно, ему самому хотелось вазы, - заметил один господин.
- Должно быть! - отвечал разговаривающий с ним. - Горяч - косой заяц, -
прибавил он.
Перед ужином, как водится, была подана водка. Лакей поднес ее, между
прочим, и к Рымову. Комик смотрел несколько времени на судок с
нерешительностию; наконец, проворно налил себе самую большую рюмку и залпом
выпил ее. Сели за стол. Рымов очутился против Никона Семеныча. Ужин до
половины шел как следует и был довольно молчалив. Хозяин первый заговорил во
всеуслышание:
- Я думаю написать и напечатать о нашем спектакле подробный критический
разбор. Это необходимо: мне по преимуществу хочется это сделать для вас,
Виктор Павлыч! Я полагаю, что после моей статьи вас непременно вызовут на
столичную сцену, потому что я прямо напишу, что у нас есть европейский
талант, которому необходимо дать ход.
Но Виктор Павлыч на эти лестные слова хозяина не обратил должного
внимания, а занят был в это время довольно странным делом: он беспрестанно
пил мадеру и выпил уже целую бутылку. Хозяин заметил, переглянулся с Юлием
Карлычем, который очень сконфузился.
- Вдруг мы слышим, - продолжал Аполлос Михайлыч, снова обращаясь к
комику, - что наш господин Рымов дебютировал и что аплодисментам не было
конца. Недурно бы было, а?
- На шутовские роли и без того там много, - проговорил вполголоса
трагик.
- На какие шутовские роли? - заговорил вдруг Рымов, обращаясь к нему.
Лицо комика уже совершенно изменилось: он был красен, и глаза его
налились кровью.
- На ваши роли, - отвечал Никон Семеныч, не поднимая головы.
Комик посмотрел на него свирепо.
-
некоторые даже до десяти и более целковых, но при всем этом произнесено было
много насмешливых и колких по этому случаю замечаний. "Он бы лучше его
самого послал с тарелочкой сбирать", - говорил один. "Даст же он завтра себя
знать в трактире на эти денежки", - заметил другой. "Желательно знать, что
будет он делать с этой вазой? - спрашивал третий. - Должно быть, ерофеич
настаивать или пунш варить", - отвечал он сам себе. "Что это за глупые
выдумки - дарить вазу какому-то чудаку. Аполлос Михайлыч совсем из ума
выжил; я, как подписывался, так и не понял ничего", - говорил один помещик,
разводя в недоумении руками. Но нет, мне грустно передавать то, что было еще
произнесено, и скажу только, что более всех восстал Никон Семеныч. Он увел
даже хозяина в кабинет и имел там с ним очень крупный разговор. Многие гости
слышали, как Рагузов восклицал: "Как вы позволили назвать меня? Я ваш не
мальчик и не лакей - вы прежде должны были об этом мне сказать". Слышавшие
все это гости догадались, что Никон Семеныч не желал, по своему самолюбию,
подносить вазы Рымову и что Аполлос Михайлыч наименовал его от себя, без
спросу. Трагик и хозяин вышли из кабинета очень красны: первый был в
совершенном волнении и во всеуслышание сказал, что вазы он не подносил и
никогда бы не поднес, потому что Аполлос Михайлыч скоро заставит кучерам
своим дарить вазы. Эти слова трагик говорил так громко, что комик, хотя и
сидел в гостиной, но, вероятно, их слышал, потому что, разговаривая в это
время с Фани, которая уселась уже около него, он вдруг, при восклицании
Рагузова, побледнел и остановился, Никон Семеныч, расстроенный и взбешенный,
сел к столу и начал играть ножом.
- Вероятно, ему самому хотелось вазы, - заметил один господин.
- Должно быть! - отвечал разговаривающий с ним. - Горяч - косой заяц, -
прибавил он.
Перед ужином, как водится, была подана водка. Лакей поднес ее, между
прочим, и к Рымову. Комик смотрел несколько времени на судок с
нерешительностию; наконец, проворно налил себе самую большую рюмку и залпом
выпил ее. Сели за стол. Рымов очутился против Никона Семеныча. Ужин до
половины шел как следует и был довольно молчалив. Хозяин первый заговорил во
всеуслышание:
- Я думаю написать и напечатать о нашем спектакле подробный критический
разбор. Это необходимо: мне по преимуществу хочется это сделать для вас,
Виктор Павлыч! Я полагаю, что после моей статьи вас непременно вызовут на
столичную сцену, потому что я прямо напишу, что у нас есть европейский
талант, которому необходимо дать ход.
Но Виктор Павлыч на эти лестные слова хозяина не обратил должного
внимания, а занят был в это время довольно странным делом: он беспрестанно
пил мадеру и выпил уже целую бутылку. Хозяин заметил, переглянулся с Юлием
Карлычем, который очень сконфузился.
- Вдруг мы слышим, - продолжал Аполлос Михайлыч, снова обращаясь к
комику, - что наш господин Рымов дебютировал и что аплодисментам не было
конца. Недурно бы было, а?
- На шутовские роли и без того там много, - проговорил вполголоса
трагик.
- На какие шутовские роли? - заговорил вдруг Рымов, обращаясь к нему.
Лицо комика уже совершенно изменилось: он был красен, и глаза его
налились кровью.
- На ваши роли, - отвечал Никон Семеныч, не поднимая головы.
Комик посмотрел на него свирепо.
-