- Витя, а Витя! Опять с тобою, мамочка, тоска; разве не проходит от
глаженья? У тебя прежде от этого проходило, - говорила Анна Сидоровна.
- Прошло... лучше... поди, Анюта, - проговорил Витя.
- А ты пойдешь со мной? - спросила та.
- Нет, я полежу, устал что-то.
- Ну, так и я здесь посижу.
- Нет, ступай! Мне жарко от тебя.
- Завтра я, мамочка, непременно схожу к лекарю и попрошу у него
чего-нибудь для тебя. Как тебе не стыдно так запускать болезнь?
- Ну, ладно, ступай!.. Поди, пожалуйста, сделай мне к обеду окрошки.
- Да как же ты, мамочка, останешься один? Тебе будет скучно!
- Ничего... я полежу... поди, Анюта!
- Да, Витя, мне самой-то не хочется от тебя отойти.
- После насидишься - ступай, пожалуйста.
Анюта нехотя встала, чмокнула Витю в затылок и вышла. Тотчас же по
уходе ее Рымов встал, потянулся в сел. Наружность его в самом деле была
комическая: на широком, довольно, впрочем, выразительном и подвижном лице
сидел какой-то кривой нос; глаза слабые, улыбка только на одной половине,
устройство головы угловатое и развитое на верхней части затылка.
- Еще год такой жизни, и я совсем сблагую: черт знает, что такое эти
женщины! Для мужчин хоть время, хоть возраст существует, а для них и того
нет! Бабе давно за сорок, а она все нежничает - да еще и ревнует! Не глядел
бы ни на что, право. Что я теперь за человек? - Пьяница и больше ничего:
трезвый тоскую, а пьяный глупости творю... Опять разве на театр махнуть?..
Нет, черт возьми!.. Нет!.. - воскликнул уже вслух Рымов, махнув рукою, как
бы желая отогнать от себя дьявольское наваждение. - Каково было у
Григорьева-то в труппе? - продолжал он рассуждать сам с собой. - Да и
публика-то хороша, нечего сказать: мерзавке Завьяловой хлопают да цветы
кидают, а над тобой только смеются, да еще говорят, что мало играешь! Играй
вот им в каждом дурацком водевиле, паясничай - так и хорошо. Что там ни
говори, а старуха моя, право, лучше всех для меня: влюблена даже в мою
физиономию - вот этого, признаюсь, я никак не понимаю. Ну, да, вправду, и
она не красива лицом, а привык, удивительно привык!
Анюта возвратилась и с самою приятною улыбкою разостлала салфетку и
поставила окрошку. Все это она исполняла проворно, потому что, несмотря на
полноту, была очень поворотлива и имела известную частоступчатую походку, с
небольшим развальцем, как обыкновенно ходят ожиревшие сангвиники.
- Кушай, мамочка, я после пообедаю, - проговорила она.
Витя нехотя начал болтать в тарелке ложкою. Анна Сидоровна встала около
него; одною рукою она подперлась в бок, а другою обняла шею мужа, - таким
образом импровизированная живая картина была очень интересна. Представьте
себе сидящего Рымова, с описанною мною физиономиею, и физиономиею, имеющею
самое мрачное выражение, в засаленном и полуизорванном кашемировом халате, и
обнимающую его - полную даму, с засученными рукавами. В положении Анюты было
даже несколько кокетства: по крайней мере она как-то чрезвычайно странно
свернула голову набок и очень нежно смотрела своими маленькими заплывшими
глазами на мужа. Рымов съел несколько ложек, потом взглянул в висящее против
него зеркало, улыбнулся, махнул рукой и встал.
- Что же ты, Витя, встал?
- Не хочу больше ничего.
- А чему ты, мамочка, смеешься?
- Так, ничему... Славные мы с тобой фигур
глаженья? У тебя прежде от этого проходило, - говорила Анна Сидоровна.
- Прошло... лучше... поди, Анюта, - проговорил Витя.
- А ты пойдешь со мной? - спросила та.
- Нет, я полежу, устал что-то.
- Ну, так и я здесь посижу.
- Нет, ступай! Мне жарко от тебя.
- Завтра я, мамочка, непременно схожу к лекарю и попрошу у него
чего-нибудь для тебя. Как тебе не стыдно так запускать болезнь?
- Ну, ладно, ступай!.. Поди, пожалуйста, сделай мне к обеду окрошки.
- Да как же ты, мамочка, останешься один? Тебе будет скучно!
- Ничего... я полежу... поди, Анюта!
- Да, Витя, мне самой-то не хочется от тебя отойти.
- После насидишься - ступай, пожалуйста.
Анюта нехотя встала, чмокнула Витю в затылок и вышла. Тотчас же по
уходе ее Рымов встал, потянулся в сел. Наружность его в самом деле была
комическая: на широком, довольно, впрочем, выразительном и подвижном лице
сидел какой-то кривой нос; глаза слабые, улыбка только на одной половине,
устройство головы угловатое и развитое на верхней части затылка.
- Еще год такой жизни, и я совсем сблагую: черт знает, что такое эти
женщины! Для мужчин хоть время, хоть возраст существует, а для них и того
нет! Бабе давно за сорок, а она все нежничает - да еще и ревнует! Не глядел
бы ни на что, право. Что я теперь за человек? - Пьяница и больше ничего:
трезвый тоскую, а пьяный глупости творю... Опять разве на театр махнуть?..
Нет, черт возьми!.. Нет!.. - воскликнул уже вслух Рымов, махнув рукою, как
бы желая отогнать от себя дьявольское наваждение. - Каково было у
Григорьева-то в труппе? - продолжал он рассуждать сам с собой. - Да и
публика-то хороша, нечего сказать: мерзавке Завьяловой хлопают да цветы
кидают, а над тобой только смеются, да еще говорят, что мало играешь! Играй
вот им в каждом дурацком водевиле, паясничай - так и хорошо. Что там ни
говори, а старуха моя, право, лучше всех для меня: влюблена даже в мою
физиономию - вот этого, признаюсь, я никак не понимаю. Ну, да, вправду, и
она не красива лицом, а привык, удивительно привык!
Анюта возвратилась и с самою приятною улыбкою разостлала салфетку и
поставила окрошку. Все это она исполняла проворно, потому что, несмотря на
полноту, была очень поворотлива и имела известную частоступчатую походку, с
небольшим развальцем, как обыкновенно ходят ожиревшие сангвиники.
- Кушай, мамочка, я после пообедаю, - проговорила она.
Витя нехотя начал болтать в тарелке ложкою. Анна Сидоровна встала около
него; одною рукою она подперлась в бок, а другою обняла шею мужа, - таким
образом импровизированная живая картина была очень интересна. Представьте
себе сидящего Рымова, с описанною мною физиономиею, и физиономиею, имеющею
самое мрачное выражение, в засаленном и полуизорванном кашемировом халате, и
обнимающую его - полную даму, с засученными рукавами. В положении Анюты было
даже несколько кокетства: по крайней мере она как-то чрезвычайно странно
свернула голову набок и очень нежно смотрела своими маленькими заплывшими
глазами на мужа. Рымов съел несколько ложек, потом взглянул в висящее против
него зеркало, улыбнулся, махнул рукой и встал.
- Что же ты, Витя, встал?
- Не хочу больше ничего.
- А чему ты, мамочка, смеешься?
- Так, ничему... Славные мы с тобой фигур