годня надо было у
Алмазова партию составить, - вот тебе и партия, просидел на дурацком вечере,
да и только... Обоих бы их с Рагузовым на одну осину, проклятых, повесить;
тот хоть по крайней мере сам благует, а этот еще других ломаться заставляет
на его потеху. Удивительно, какое скотство!
- Уж не говорите лучше, Осип Касьяныч, - произнес Юлий Карлыч, - вон у
меня жена больна; письмо надобно было писать, а что делать - просидел вечер.
- Ну, уж и вы-то хороши с вашим смешным характером: актера там ему
приискали - какого-то пьяницу. Я молил бога, чтобы и те-то разбежались, а вы
еще новых отыскиваете.
- Нельзя, почтеннейший, ей-богу, нельзя! Войдите вы в мое положение! На
прошлой неделе занял у него триста рублей: вы сами вот говорите, что нельзя
отказаться, потому что неприятности станет делать.
Фани более всех сочувствовала дяде; она, еще при гостях, ушла в
наугольную комнату и при лунном свете начала повторять качучу, которую
должна была танцевать в дивертисмане.
Никон Семеныч, приехав домой, тотчас же взялся за поэму Пушкина
"Братья-разбойники". Сначала он читал ее про себя; потом, одушевившись,
принялся произносить вслух и затем, вскочив, воскликнул:
О юность, юность удалая!
Житье в то время было нам,
Когда, опасность презирая,
Мы все делили пополам.
Единственный зритель его декламации, огромная легавая собака,
смотревшая сначала на господина своего какими-то ласковыми глазами, на этом
месте, будто бы вместо аплодисмана, начала на него лаять; но трагик не
обратил внимания, продолжал и докончил всю поэму вслух.
II
КОМИК И АНТРЕПРЕНЕР
Рымов, о комическом таланте которого так выгодно отзывался Юлий Карлыч,
был такое незначительное в городе лицо, что о нем никто и нигде почти не
говорил, а если кто и знал его, то с весьма невыгодной стороны: его разумели
запойным пьяницей. В контору и обратно он ходил почти всегда в сопровождении
жены, которая будто бы дома держала его на привязи; но если уж он являлся на
улице один, то это прямо значило, что загулял, в в это время был совершенно
сумасшедший: он всходил на городской вал, говорил что-то к озеру, обращался
к заходящему солнцу и к виднеющимся вдали лугам, потом садился, плакал,
заходил в трактир и снова пил неимоверное количество всякой хмельной дряни;
врывался иногда насильно в дом к Нестору Егорычу, одному именитому и
почтенному купцу, торгующему кожами, и начинал говорить ему, что он
мошенник, подлец и тому подобное. Его, разумеется, выталкивали, и таким
образом он шлялся весь день, жалкий и безобразный, до тех пор покуда не
ловила его Анна Сидоровна (его жена) и не уводила с помощью добрых людей
домой. Что она потом предпринимала, неизвестно, но только Рымов исправлялся
и начинал ходить опять в контору. В трезвом состоянии он был очень молчалив
и отчасти суров; с товарищами и подчиненными почти не говорил ни слова и
даже главному управляющему и самому откупщику отвечал только на вопросы.
На другой день после собрания любителей в самом отдаленном конце
города, в маленьком флигельке, во второй его комнате, на двухспальной
кровати лежал вниз лицом мужчина, и тут же сидела очень толстая женщина и
гладила мужчину по спине. Это была чета Рымовых.
Алмазова партию составить, - вот тебе и партия, просидел на дурацком вечере,
да и только... Обоих бы их с Рагузовым на одну осину, проклятых, повесить;
тот хоть по крайней мере сам благует, а этот еще других ломаться заставляет
на его потеху. Удивительно, какое скотство!
- Уж не говорите лучше, Осип Касьяныч, - произнес Юлий Карлыч, - вон у
меня жена больна; письмо надобно было писать, а что делать - просидел вечер.
- Ну, уж и вы-то хороши с вашим смешным характером: актера там ему
приискали - какого-то пьяницу. Я молил бога, чтобы и те-то разбежались, а вы
еще новых отыскиваете.
- Нельзя, почтеннейший, ей-богу, нельзя! Войдите вы в мое положение! На
прошлой неделе занял у него триста рублей: вы сами вот говорите, что нельзя
отказаться, потому что неприятности станет делать.
Фани более всех сочувствовала дяде; она, еще при гостях, ушла в
наугольную комнату и при лунном свете начала повторять качучу, которую
должна была танцевать в дивертисмане.
Никон Семеныч, приехав домой, тотчас же взялся за поэму Пушкина
"Братья-разбойники". Сначала он читал ее про себя; потом, одушевившись,
принялся произносить вслух и затем, вскочив, воскликнул:
О юность, юность удалая!
Житье в то время было нам,
Когда, опасность презирая,
Мы все делили пополам.
Единственный зритель его декламации, огромная легавая собака,
смотревшая сначала на господина своего какими-то ласковыми глазами, на этом
месте, будто бы вместо аплодисмана, начала на него лаять; но трагик не
обратил внимания, продолжал и докончил всю поэму вслух.
II
КОМИК И АНТРЕПРЕНЕР
Рымов, о комическом таланте которого так выгодно отзывался Юлий Карлыч,
был такое незначительное в городе лицо, что о нем никто и нигде почти не
говорил, а если кто и знал его, то с весьма невыгодной стороны: его разумели
запойным пьяницей. В контору и обратно он ходил почти всегда в сопровождении
жены, которая будто бы дома держала его на привязи; но если уж он являлся на
улице один, то это прямо значило, что загулял, в в это время был совершенно
сумасшедший: он всходил на городской вал, говорил что-то к озеру, обращался
к заходящему солнцу и к виднеющимся вдали лугам, потом садился, плакал,
заходил в трактир и снова пил неимоверное количество всякой хмельной дряни;
врывался иногда насильно в дом к Нестору Егорычу, одному именитому и
почтенному купцу, торгующему кожами, и начинал говорить ему, что он
мошенник, подлец и тому подобное. Его, разумеется, выталкивали, и таким
образом он шлялся весь день, жалкий и безобразный, до тех пор покуда не
ловила его Анна Сидоровна (его жена) и не уводила с помощью добрых людей
домой. Что она потом предпринимала, неизвестно, но только Рымов исправлялся
и начинал ходить опять в контору. В трезвом состоянии он был очень молчалив
и отчасти суров; с товарищами и подчиненными почти не говорил ни слова и
даже главному управляющему и самому откупщику отвечал только на вопросы.
На другой день после собрания любителей в самом отдаленном конце
города, в маленьком флигельке, во второй его комнате, на двухспальной
кровати лежал вниз лицом мужчина, и тут же сидела очень толстая женщина и
гладила мужчину по спине. Это была чета Рымовых.