л
затем домой, обедал, спал немного, потом опять на службу и опять домой. Все
поползновения повыше уровня обыденной жизни в нем как бы придавились под
этим вечно движущимся канцелярским жерновом, и из него уже начал мало-помалу
выковываться старый холостяк-чиновник: хладносердый (по крайней мере по
наружности) ко всему божьему миру, он ни с кем почти не был знаком и ни к
кому никогда не ходил; целые вечера, целые дни он просиживал в своей
неприглядной серенькой квартирке один-одинехонек, все о чем-то думая и как
будто бы чего-то ожидая. Самым живым и почти единственным его развлечением
было то, что отправится иногда летним временем поудить рыбу, оттуда пройдет
куда-нибудь далеко-далеко в поле, полежит там на мураве, пройдется по
сенокосным лугам, нарвет цветов, полюбуется ими или заберется в рожь и с
наслаждением повдыхает в себя запах поспевающего хлеба; но с наступлением
осени и то прекращалось. В бесконечно длинные зимние вечера напрасно Иосаф
изобретал раза по два в неделю ходить в баню и пробывал там часа по три,
напрасно принимался иногда пить чай чашек по пятнадцати, - время проходило
медленно. Наскучавшись таким образом почти до сумасшествия, он, наконец, не
вытерпливал и на другой день, придав своему лицу вместо сурового несколько
просительское выражение, спускался из Приказа вниз, в губернское правление,
к экзекутору.
- А что, члены прочитали "Отечественные записки"? - спрашивал он.
- Свободны кой-какие, - отвечал тот.
- Снабдите меня, коли можно, - говорил Иосаф, как-то странно улыбаясь.
- Можно, можно, - отвечал экзекутор и вытаскивал ему из шкафа две, три
книги.
Иосаф на этот раз шел из присутствия домой несколько проворнее.
Пообедав наскоро, он сейчас же принимался за чтение, и если тут что-нибудь
приходилось ему по душе, сильно углублялся в это занятие и потом вдруг
иногда вставал, начинал взволнованными шагами ходить по комнате, ерошил себе
волосы, размахивал руками и даже что-то такое декламировал и затем садился
за свои гусли и начинал наигрывать и подпевать самым жалобным басом
известную чувствительную песню: "Среди долины ровныя"{464}. На том месте,
где говорится, что высокий дуб растет:
Один, один, бедняжечка, на гладкой высоте,
Ни сосенки, ни елочки, ни травки близ него, -
у Иосафа по щекам текли уже слезы; но тем все и кончалось. На другой
день он просыпался по-прежнему суровый и с окаменело-неподвижным лицом шел в
Приказ.
V
Был прелестнейший июньский день. Город, с своими ярко освещенными
желтыми, белыми и серенькими домами, с своими блистающими серебряными и
золотыми главами церквей, представлял собою решительно какой-то праздничный
вид. Воздух напоен был запахом цветущих в это время лип; по временам
чирикали какие-то птички, и раздавался резкий звук проезжающих по мостовой
дрожек. В одних только присутственных местах было как-то еще душней и
грязней. Иосаф сидел по обыкновению перед своей конторкой и посматривал на
видневшийся в окно клочок неба. В Приказ вошел чрезвычайно франтоватый
молодой мужчина, перетянутый, как оса, с английским пробором на голове, с
усиками, с эспаньолкой, в шитой кружевной рубашке, в черном фраке, с
маленькою красною кокардою в петличке и в светлейших лаковых сапогах. Он
несколько по-военн
затем домой, обедал, спал немного, потом опять на службу и опять домой. Все
поползновения повыше уровня обыденной жизни в нем как бы придавились под
этим вечно движущимся канцелярским жерновом, и из него уже начал мало-помалу
выковываться старый холостяк-чиновник: хладносердый (по крайней мере по
наружности) ко всему божьему миру, он ни с кем почти не был знаком и ни к
кому никогда не ходил; целые вечера, целые дни он просиживал в своей
неприглядной серенькой квартирке один-одинехонек, все о чем-то думая и как
будто бы чего-то ожидая. Самым живым и почти единственным его развлечением
было то, что отправится иногда летним временем поудить рыбу, оттуда пройдет
куда-нибудь далеко-далеко в поле, полежит там на мураве, пройдется по
сенокосным лугам, нарвет цветов, полюбуется ими или заберется в рожь и с
наслаждением повдыхает в себя запах поспевающего хлеба; но с наступлением
осени и то прекращалось. В бесконечно длинные зимние вечера напрасно Иосаф
изобретал раза по два в неделю ходить в баню и пробывал там часа по три,
напрасно принимался иногда пить чай чашек по пятнадцати, - время проходило
медленно. Наскучавшись таким образом почти до сумасшествия, он, наконец, не
вытерпливал и на другой день, придав своему лицу вместо сурового несколько
просительское выражение, спускался из Приказа вниз, в губернское правление,
к экзекутору.
- А что, члены прочитали "Отечественные записки"? - спрашивал он.
- Свободны кой-какие, - отвечал тот.
- Снабдите меня, коли можно, - говорил Иосаф, как-то странно улыбаясь.
- Можно, можно, - отвечал экзекутор и вытаскивал ему из шкафа две, три
книги.
Иосаф на этот раз шел из присутствия домой несколько проворнее.
Пообедав наскоро, он сейчас же принимался за чтение, и если тут что-нибудь
приходилось ему по душе, сильно углублялся в это занятие и потом вдруг
иногда вставал, начинал взволнованными шагами ходить по комнате, ерошил себе
волосы, размахивал руками и даже что-то такое декламировал и затем садился
за свои гусли и начинал наигрывать и подпевать самым жалобным басом
известную чувствительную песню: "Среди долины ровныя"{464}. На том месте,
где говорится, что высокий дуб растет:
Один, один, бедняжечка, на гладкой высоте,
Ни сосенки, ни елочки, ни травки близ него, -
у Иосафа по щекам текли уже слезы; но тем все и кончалось. На другой
день он просыпался по-прежнему суровый и с окаменело-неподвижным лицом шел в
Приказ.
V
Был прелестнейший июньский день. Город, с своими ярко освещенными
желтыми, белыми и серенькими домами, с своими блистающими серебряными и
золотыми главами церквей, представлял собою решительно какой-то праздничный
вид. Воздух напоен был запахом цветущих в это время лип; по временам
чирикали какие-то птички, и раздавался резкий звук проезжающих по мостовой
дрожек. В одних только присутственных местах было как-то еще душней и
грязней. Иосаф сидел по обыкновению перед своей конторкой и посматривал на
видневшийся в окно клочок неба. В Приказ вошел чрезвычайно франтоватый
молодой мужчина, перетянутый, как оса, с английским пробором на голове, с
усиками, с эспаньолкой, в шитой кружевной рубашке, в черном фраке, с
маленькою красною кокардою в петличке и в светлейших лаковых сапогах. Он
несколько по-военн