м только пришибленный параличом. Он что-то такое больше промычал, чем
сказал бухгалтеру, тоже старику, рябому, толстому и, должно быть, крутейшему
человеку. Тот ткнул Иосафу пальцем на пустой стул, проговорив: "Садитесь вот
тут". Иосаф смиренно сел. Сначала сочинил он просьбу о своем определении,
потом переписал поданную ему тем же бухгалтером бумагу, потом еще и еще, так
что к концу присутствия почти совершенно примкнул к канцелярской машине.
IV
Не знаю, известно ли читателю, что по разного рода канцеляриям, начиная
от неблагообразных камор земских судов до паркетных апартаментов
министерств, в этих плешивых, завитых и гладко стриженных головах, так
прилежно наклоненных над черными и красными столами, зачахло и погребено
романтизму и всякого рода иных возвышенных стремлений никак не менее, чем и
в воинственных строях, так ярко блистающих на Марсовом поле. Как и что
происходит там с этими нежными растениями нашей души, я не знаю, но
канцелярский воздух, положительно можно сказать, неблагоприятен для них. Из
сотни товарищей Иосафа, некогда благородных и умных малых, садившихся до и
после его на подобный ему стул, очень немногие прошли благополучно этот
житейский искус: скольких из них мы видали от беспрерывно раздражаемой
печени и от надсаженной груди пустою, бесполезной работой умирающими в своих
скудных квартирах или даже, по бедности, в городских больницах. Другие
являли из себя еще более печальный пример: ради утехи душевной, они, прямо
же из присутствия, обыкновенно проходили в какое-нибудь в кредит верящее
трактирное заведение, а оттуда уже ночью по заборам, а иногда и на
четвереньках переправлялись домой или попадали в часть. Так дело шло до
окончательного выгона из службы, за которым следовали: кабак, нищета и
смерть где-нибудь на тротуаре или пропажа без вести! Наконец, третьи, и вряд
ли не большая из них часть, благоразумно подлели: в какой-нибудь год
отращивали себе брюшко, женились на дочерях каких-нибудь совсем уже отпетых
экзекуторов и надсмотрщиков гражданских палат, и сами потом делались такими
же скрозьземельными, как говорит народ, плутами. Иные из них уезжали даже в
Петербург дослуживать там до довольно видных мест; но печать позорного
опошления все-таки горела на их челе.
Иосафу был сужден несколько иной, более оригинальный, выход. Чтобы
лучше познакомиться с его душевным состоянием, я считаю здесь нелишним
привести два, три отрывка из его записок, которые он вел для себя, как бы
вроде дневника. Вот что писал он вскоре после вступления своего на службу:
"Едва вышед из стен училища, я сразу должен был окунуться в житейскую
болотину. К чему послужило нам наше образование? Не похоже ли это на то, как
если бы в какой-нибудь для грубого солдатского сукна устроенной фабрике
завели розовый питомник. Вот розы поспели, их срезали и свалили в один угол
с грубыми суконными свитками; завянут они там, и не истребить им своим
благоуханием запаху сермяги. Я пребываю в отчаянии, в каком и вы, мои друзья
и товарищи, вероятно, все теперь находитесь".
Но как бы то ни было Иосаф, затая все на душе, кинулся на труд: с
каким-то тупым, нечеловеческим терпением он стал целые дни писать доклады,
переписывать исходящие, подшивать и нумеровать дела и даже, говорят, чтобы
держать все в порядке
сказал бухгалтеру, тоже старику, рябому, толстому и, должно быть, крутейшему
человеку. Тот ткнул Иосафу пальцем на пустой стул, проговорив: "Садитесь вот
тут". Иосаф смиренно сел. Сначала сочинил он просьбу о своем определении,
потом переписал поданную ему тем же бухгалтером бумагу, потом еще и еще, так
что к концу присутствия почти совершенно примкнул к канцелярской машине.
IV
Не знаю, известно ли читателю, что по разного рода канцеляриям, начиная
от неблагообразных камор земских судов до паркетных апартаментов
министерств, в этих плешивых, завитых и гладко стриженных головах, так
прилежно наклоненных над черными и красными столами, зачахло и погребено
романтизму и всякого рода иных возвышенных стремлений никак не менее, чем и
в воинственных строях, так ярко блистающих на Марсовом поле. Как и что
происходит там с этими нежными растениями нашей души, я не знаю, но
канцелярский воздух, положительно можно сказать, неблагоприятен для них. Из
сотни товарищей Иосафа, некогда благородных и умных малых, садившихся до и
после его на подобный ему стул, очень немногие прошли благополучно этот
житейский искус: скольких из них мы видали от беспрерывно раздражаемой
печени и от надсаженной груди пустою, бесполезной работой умирающими в своих
скудных квартирах или даже, по бедности, в городских больницах. Другие
являли из себя еще более печальный пример: ради утехи душевной, они, прямо
же из присутствия, обыкновенно проходили в какое-нибудь в кредит верящее
трактирное заведение, а оттуда уже ночью по заборам, а иногда и на
четвереньках переправлялись домой или попадали в часть. Так дело шло до
окончательного выгона из службы, за которым следовали: кабак, нищета и
смерть где-нибудь на тротуаре или пропажа без вести! Наконец, третьи, и вряд
ли не большая из них часть, благоразумно подлели: в какой-нибудь год
отращивали себе брюшко, женились на дочерях каких-нибудь совсем уже отпетых
экзекуторов и надсмотрщиков гражданских палат, и сами потом делались такими
же скрозьземельными, как говорит народ, плутами. Иные из них уезжали даже в
Петербург дослуживать там до довольно видных мест; но печать позорного
опошления все-таки горела на их челе.
Иосафу был сужден несколько иной, более оригинальный, выход. Чтобы
лучше познакомиться с его душевным состоянием, я считаю здесь нелишним
привести два, три отрывка из его записок, которые он вел для себя, как бы
вроде дневника. Вот что писал он вскоре после вступления своего на службу:
"Едва вышед из стен училища, я сразу должен был окунуться в житейскую
болотину. К чему послужило нам наше образование? Не похоже ли это на то, как
если бы в какой-нибудь для грубого солдатского сукна устроенной фабрике
завели розовый питомник. Вот розы поспели, их срезали и свалили в один угол
с грубыми суконными свитками; завянут они там, и не истребить им своим
благоуханием запаху сермяги. Я пребываю в отчаянии, в каком и вы, мои друзья
и товарищи, вероятно, все теперь находитесь".
Но как бы то ни было Иосаф, затая все на душе, кинулся на труд: с
каким-то тупым, нечеловеческим терпением он стал целые дни писать доклады,
переписывать исходящие, подшивать и нумеровать дела и даже, говорят, чтобы
держать все в порядке