вдруг Охоботов. - Вот он!
- прибавил он, ударив кулаком по лежавшему на столе номеру "Северной пчелы".
- Этот паук, скорпион{455}, жаливший всю жизнь его, жив еще, когда он умер,
и между нами нет ни одного честного Занда{455}, который бы пошел и придавил
эту гадину.
- Это черт знает что такое! - опять повторил молоденький студент,
застучав руками и ногами.
- Да расстреляемте ж, коли то... портрет его, собачьего сына, як робят
то в Хранции с дурнями, який убег, - проговорил вдруг смирнейший
студент-хохол, все время до того молчавший.
Все посмотрели на него с недоумением.
- Он же тут висит! - объяснил он, показывая на одну из стен, на которой
действительно между несколькими портретами писателей висел и портрет
известного антагониста Пушкина.
Мысль эта всем очень понравилась.
- Отлично, бесподобно, - раздалось со всех сторон.
Охоботов, хоть и не совсем довольный этой полумерой, тоже согласился.
Молоденький студент взялся домой сбегать за ружьем. Пришли было половые
и сам хозяин трактира и стали упрашивать господ: сделать милость, не
буянить. Но им объявили, что за портрет им заплатят, а самих прогнали только
что не в шею. Ружье было принесено. Оказалось, что это был огромный
старинный карабин; последовал вопрос - кому стрелять?
Всем хотелось.
- Ферапонтову, - распорядился Охоботов.
- Пожалуй-с! - отвечал тот с заметным удовольствием и, взяв ружье,
неторопливо прицелился и выстрелил.
На месте лица очутилась пуля.
- Ура Ферапонтову! Браво! - прокричала почти в один голос вся ватага.
Иосаф продул ружье и поставил его к сторонке. Попадись, кажется, в эту
минуту ему и сам оригинал, он и с тем бы точно так же спокойно распорядился.
Домой он пришел в сильном раздумье: как человек умный, он хорошо понимал,
что подобного энтузиазма и такой неподдельной горести нельзя было внушить
даром; но почему и за что все это? К стыду своему, Иосаф должен был
признаться самому себе, что он ни одного почти стихотворения и не читывал,
кроме тех, которые задавались ему в гимназии по риторике Кошанского. Он на
другой же день потихоньку сходил к библиотекарю и выпросил у него все, какие
были, сочинения Пушкина и принялся: читал он день... два, и, странное дело,
как будто бы целый мир новых ощущений открылся в его душе, и больше всего
ему понравились эти благородные и в высшей степени поэтичные отношения поэта
к женщине. Искусившись таким образом, Иосаф решительно уже стал не в
состоянии зубрить лекции и беспрестанно канючил то у того, то у другого из
своих товарищей дать ему что-нибудь почитать: будь то роман, или рукописная
в стихах поэма, или книжка какого-нибудь разрозненного журнала. Долго и
потом Иосаф вспоминал это время, как счастливейшее в своей жизни. Почти в
лихорадке от нетерпения, он запасался обыкновенно от сторожа на целую ночь
свечкой и, улегшись на своей койке, принимался читать. Сколько прелестных
местностей воссоздалось в его воображении; перед ним проходили как бы живые,
совершенно новые и незнакомые ему лица, но понятные по общечеловечности
страстей людских. И только через полгода такого как бы запоя читательского
он отвлечен был несколько в другую сторону. К ним прислан был новый
профессор, молодой, энергический. Он на первой же лекции горячо заговорил о
равенстве людей, о Христе, ходившем по песчаным степям,
- прибавил он, ударив кулаком по лежавшему на столе номеру "Северной пчелы".
- Этот паук, скорпион{455}, жаливший всю жизнь его, жив еще, когда он умер,
и между нами нет ни одного честного Занда{455}, который бы пошел и придавил
эту гадину.
- Это черт знает что такое! - опять повторил молоденький студент,
застучав руками и ногами.
- Да расстреляемте ж, коли то... портрет его, собачьего сына, як робят
то в Хранции с дурнями, який убег, - проговорил вдруг смирнейший
студент-хохол, все время до того молчавший.
Все посмотрели на него с недоумением.
- Он же тут висит! - объяснил он, показывая на одну из стен, на которой
действительно между несколькими портретами писателей висел и портрет
известного антагониста Пушкина.
Мысль эта всем очень понравилась.
- Отлично, бесподобно, - раздалось со всех сторон.
Охоботов, хоть и не совсем довольный этой полумерой, тоже согласился.
Молоденький студент взялся домой сбегать за ружьем. Пришли было половые
и сам хозяин трактира и стали упрашивать господ: сделать милость, не
буянить. Но им объявили, что за портрет им заплатят, а самих прогнали только
что не в шею. Ружье было принесено. Оказалось, что это был огромный
старинный карабин; последовал вопрос - кому стрелять?
Всем хотелось.
- Ферапонтову, - распорядился Охоботов.
- Пожалуй-с! - отвечал тот с заметным удовольствием и, взяв ружье,
неторопливо прицелился и выстрелил.
На месте лица очутилась пуля.
- Ура Ферапонтову! Браво! - прокричала почти в один голос вся ватага.
Иосаф продул ружье и поставил его к сторонке. Попадись, кажется, в эту
минуту ему и сам оригинал, он и с тем бы точно так же спокойно распорядился.
Домой он пришел в сильном раздумье: как человек умный, он хорошо понимал,
что подобного энтузиазма и такой неподдельной горести нельзя было внушить
даром; но почему и за что все это? К стыду своему, Иосаф должен был
признаться самому себе, что он ни одного почти стихотворения и не читывал,
кроме тех, которые задавались ему в гимназии по риторике Кошанского. Он на
другой же день потихоньку сходил к библиотекарю и выпросил у него все, какие
были, сочинения Пушкина и принялся: читал он день... два, и, странное дело,
как будто бы целый мир новых ощущений открылся в его душе, и больше всего
ему понравились эти благородные и в высшей степени поэтичные отношения поэта
к женщине. Искусившись таким образом, Иосаф решительно уже стал не в
состоянии зубрить лекции и беспрестанно канючил то у того, то у другого из
своих товарищей дать ему что-нибудь почитать: будь то роман, или рукописная
в стихах поэма, или книжка какого-нибудь разрозненного журнала. Долго и
потом Иосаф вспоминал это время, как счастливейшее в своей жизни. Почти в
лихорадке от нетерпения, он запасался обыкновенно от сторожа на целую ночь
свечкой и, улегшись на своей койке, принимался читать. Сколько прелестных
местностей воссоздалось в его воображении; перед ним проходили как бы живые,
совершенно новые и незнакомые ему лица, но понятные по общечеловечности
страстей людских. И только через полгода такого как бы запоя читательского
он отвлечен был несколько в другую сторону. К ним прислан был новый
профессор, молодой, энергический. Он на первой же лекции горячо заговорил о
равенстве людей, о Христе, ходившем по песчаным степям,