сарионовна.
- У вас так много занятий, что вам, я думаю, и без соседей не скучно, -
заметила Лидия.
- Нет, я скучал, - отвечал Курдюмов.
"Так это сосед Ваньковских", - подумал я, а на первый взгляд он мне
показался иностранцем. Я ожидал, что это какой-нибудь итальянский певец,
музыкант или француз-путешественник, потому что в произношении его и в самых
оборотах речи слышалось что-то нерусское, как будто бы он думал на каком-то
иностранном языке, а на русский только переводил.
Затем пошло все обыкновенным порядком. Пионова, должно быть, видела
Курдюмова в первый раз и, желая его заинтересовать собою, начала к нему
беспрестанно обращаться с различными фразами и вопросами на французском
языке, делая страшные ошибки и несносно произнося. Курдюмов отвечал ей
вежливо, но коротко и все заговаривал или с Лидиею или с Марьею
Виссарионовною. Иван Кузьмич был тоже очень смешон в обращении с Курдюмовым:
он беспрестанно его угощал то чаем, то конфектами, то сигарами, и тот от
всего отказывался.
Ужин был накрыт на маленьких столиках: я с Леонидом случайно очутился
за одним столом с Пионовым, его партнерами и желтолицым поручиком. Здесь я в
первый раз в жизнь мою видел на Пионове, сколько один человек может выпить
без всяких признаков опьянения. В продолжение вечера, находясь, по его
выражению, под дирекциею супруги, он постничал и выпил только рюмок пять
доппелькюмеля{250}, но за ужином вознаградил себя сторицею. Насмешливый
поручик заметил ему, что на столе мало вина, которого стойло четыре бутылки.
- Мало, сам вижу, что мало. Благодарю вас, молодой человек, что вы меня
понимаете. В старые годы не так бывало: мы выпивали, что глазом окинешь, а
нынче подадут, что одною рукою поднимешь, да и думают, что угостили хорошо.
Это, как я вижу, все конфекты; ну, конфектами мы после займемся, - отвечал
Сергей Николаич. - Эй ты, севильский цирюльник, - отнесся он к официанту, -
подай-ка сюда господина квартирмейстера - ромашки, - и затем, объяснив, что
ром он называет квартирмейстером, потому что он в желудке приготовляет
квартиру к восприятию дальнейшего, выпил залпом стакан квартирмейстера,
крякнул и съел кусок хлеба.
- Теперь хорошо: испаринка началась, теперь можно и поесть, - продолжал
он и, отвалив себе на тарелку три звена белорыбицы, съел все это в минуту,
как яйцо всмятку.
Леонид начал угощать Сергея Николаича и налил ему стакан хереса; это он
делал, как я уверен, в досаду Пионовой.
- Разве уж для тебя, душа?.. Изволь, не могу отказать, ты малый
отличный, я тебе пророчу, что из тебя выйдет со временем превосходный
пьяница, - отвечал Пионов и выпил херес.
Поручик и партнеры Пионова просили его выпить и для них.
- И для вас? Извольте, я готов услужить каждому, а себе в особенности,
- порешил Сергей Николаич и еще выпил от каждого по стакану и начал есть.
- Вы, господа, - говорил он, - сами не пейте: вы люди молодые; это
может войти в привычку, в обществе это не принято; я сам тоже терпеть не
могу вина и, когда увижу его, тотчас стараюсь уничтожить, что я и сделаю с
этим шато-марго.
И действительно сделал: бутылки как не бывало. Вошел Иван Кузьмич.
- Господа, пожалуйста, кушайте! Что ты, Сергей Николаич, выпил бы
чего-нибудь, - сказал он.
- Да что, брат, пить? Пить-то у тебя нечего: вот на столе поставлены
были
- У вас так много занятий, что вам, я думаю, и без соседей не скучно, -
заметила Лидия.
- Нет, я скучал, - отвечал Курдюмов.
"Так это сосед Ваньковских", - подумал я, а на первый взгляд он мне
показался иностранцем. Я ожидал, что это какой-нибудь итальянский певец,
музыкант или француз-путешественник, потому что в произношении его и в самых
оборотах речи слышалось что-то нерусское, как будто бы он думал на каком-то
иностранном языке, а на русский только переводил.
Затем пошло все обыкновенным порядком. Пионова, должно быть, видела
Курдюмова в первый раз и, желая его заинтересовать собою, начала к нему
беспрестанно обращаться с различными фразами и вопросами на французском
языке, делая страшные ошибки и несносно произнося. Курдюмов отвечал ей
вежливо, но коротко и все заговаривал или с Лидиею или с Марьею
Виссарионовною. Иван Кузьмич был тоже очень смешон в обращении с Курдюмовым:
он беспрестанно его угощал то чаем, то конфектами, то сигарами, и тот от
всего отказывался.
Ужин был накрыт на маленьких столиках: я с Леонидом случайно очутился
за одним столом с Пионовым, его партнерами и желтолицым поручиком. Здесь я в
первый раз в жизнь мою видел на Пионове, сколько один человек может выпить
без всяких признаков опьянения. В продолжение вечера, находясь, по его
выражению, под дирекциею супруги, он постничал и выпил только рюмок пять
доппелькюмеля{250}, но за ужином вознаградил себя сторицею. Насмешливый
поручик заметил ему, что на столе мало вина, которого стойло четыре бутылки.
- Мало, сам вижу, что мало. Благодарю вас, молодой человек, что вы меня
понимаете. В старые годы не так бывало: мы выпивали, что глазом окинешь, а
нынче подадут, что одною рукою поднимешь, да и думают, что угостили хорошо.
Это, как я вижу, все конфекты; ну, конфектами мы после займемся, - отвечал
Сергей Николаич. - Эй ты, севильский цирюльник, - отнесся он к официанту, -
подай-ка сюда господина квартирмейстера - ромашки, - и затем, объяснив, что
ром он называет квартирмейстером, потому что он в желудке приготовляет
квартиру к восприятию дальнейшего, выпил залпом стакан квартирмейстера,
крякнул и съел кусок хлеба.
- Теперь хорошо: испаринка началась, теперь можно и поесть, - продолжал
он и, отвалив себе на тарелку три звена белорыбицы, съел все это в минуту,
как яйцо всмятку.
Леонид начал угощать Сергея Николаича и налил ему стакан хереса; это он
делал, как я уверен, в досаду Пионовой.
- Разве уж для тебя, душа?.. Изволь, не могу отказать, ты малый
отличный, я тебе пророчу, что из тебя выйдет со временем превосходный
пьяница, - отвечал Пионов и выпил херес.
Поручик и партнеры Пионова просили его выпить и для них.
- И для вас? Извольте, я готов услужить каждому, а себе в особенности,
- порешил Сергей Николаич и еще выпил от каждого по стакану и начал есть.
- Вы, господа, - говорил он, - сами не пейте: вы люди молодые; это
может войти в привычку, в обществе это не принято; я сам тоже терпеть не
могу вина и, когда увижу его, тотчас стараюсь уничтожить, что я и сделаю с
этим шато-марго.
И действительно сделал: бутылки как не бывало. Вошел Иван Кузьмич.
- Господа, пожалуйста, кушайте! Что ты, Сергей Николаич, выпил бы
чего-нибудь, - сказал он.
- Да что, брат, пить? Пить-то у тебя нечего: вот на столе поставлены
были