четыре бутылки; молодые люди все выпили, а мне, старику, ничего и не
досталось.
- Я велю сейчас подать.
- Да, да, вели; не щади меня, душа моя, я не стою твоего сожаления. А
сам-то что?.. Хоть бы понюхал, братец. На! Понюхай, славно ведь пахнет.
- Не могу, братец, нынче, - отвечал Иван Кузьмич и ушел, чтобы
приказать еще подать вина.
Пионов продолжал пить и есть, толкуя в то же время, что рюмками не
следует пить, так как это сосуд для женщин, потому что они с тоненькими
талиями и женского рода.
Его никто уже не слушал. Мы переглянулись с Леонидом и вышли в залу,
где ужинали дамы. Курдюмов сидел рядом с Лидиею Николаевною и что-то ей
рассказывал; Иван Кузьмич стоял у них за стульями. После ужина Пионова вдруг
села рядом с Леонидом.
- Леонид Николаич, довезите меня домой; Серж, вероятно, останется в
карты играть, а я ужасно устала.
- Я с ним приехал, - отвечал Леонид, указывая на меня.
- Он, вероятно, будет так добр, что доедет с кем-нибудь.
- Нет, нельзя, я к нему еду.
- Вы вс„ по-прежнему нелюбезны, неисправимый человек, - проговорила она
и задумалась.
Леонид отошел от нее.
Ваньковские вскоре уехали; их провожал Иван Кузьмич и Курдюмов;
последний пожал дружески руку Лидии Николаевны и застегнул ей манто.
- Курдюмов, видно, хорошо знаком с вашими? - сказал я Леониду, когда мы
сели в экипаж.
- Знаком: в деревне часто к нам ездил... Не люблю я ею.
- А что?
- Антипатичен, а поет недурно.
- Поет недурно?
- Да...
Леонид у меня ночевал. На другой день я совсем уехал из Москвы; он меня
провожал до заставы; мы братски с ним обнялись и расстались.
VII
Человек предполагает, а бог располагает. Я думал уехать из Москвы
навсегда, а лет через пять случилось опять в нее вернуться, и вернуться на
житье. В продолжение этого времени я переписывался с Леонидом; он меня
уведомлял, что желание Пионовой исполнилось: Лида вышла за Марасеева, что
дела их по долгам поправляются плохо, что он поступил в университет, но
ничего не делает; вообще тон его писем, а особенно последних, был грустен, в
одном из них была даже следующая фраза: "Опасения наши сбываются, Лиде
нехорошо!"
Приехав в Москву, я не застал его: он с Марьею Виссарионовною и с
маленькими сестрами уехал в деревню, а Лидия с мужем жила в Сокольниках; я
тотчас же к ним отправился. Они нанимали маленький флигель; в первой же
после передней комнате я увидел Лидию Николаевну, она стояла, задумавшись, у
окна и при моем приходе обернулась и вскрикнула. Я хотел взять у ней ручку,
чтобы поцеловать; она мне подала обе; ей хотелось говорить, но у ней
захватывало дыхание; я тоже был неспокоен.
- Сейчас заезжал к Леониду, но его нет в Москве, - начал я.
- Да, он уехал с маменькою в деревню. Ах, боже мой, я все еще не верю
глазам своим!.. Что же мы стоим?.. Садитесь!.. Не хотите ли чего-нибудь:
чаю, кофею?
- Ничего покуда, хочу только насмотреться на вас... Иван Кузьмич?
- Его нет дома; он очень будет вам рад, мы почти каждый день вспоминаем
вас, а над Леонидом даже смеемся, что он в вас влюблен.
- Как влюблен?
- Решительно влюблен; он слышать не может, если кто-нибудь скажет об
вас дурно.
- Кто же это говорит обо мне дурно?
- Конечно, Пионова.
- Она все еще знакома
досталось.
- Я велю сейчас подать.
- Да, да, вели; не щади меня, душа моя, я не стою твоего сожаления. А
сам-то что?.. Хоть бы понюхал, братец. На! Понюхай, славно ведь пахнет.
- Не могу, братец, нынче, - отвечал Иван Кузьмич и ушел, чтобы
приказать еще подать вина.
Пионов продолжал пить и есть, толкуя в то же время, что рюмками не
следует пить, так как это сосуд для женщин, потому что они с тоненькими
талиями и женского рода.
Его никто уже не слушал. Мы переглянулись с Леонидом и вышли в залу,
где ужинали дамы. Курдюмов сидел рядом с Лидиею Николаевною и что-то ей
рассказывал; Иван Кузьмич стоял у них за стульями. После ужина Пионова вдруг
села рядом с Леонидом.
- Леонид Николаич, довезите меня домой; Серж, вероятно, останется в
карты играть, а я ужасно устала.
- Я с ним приехал, - отвечал Леонид, указывая на меня.
- Он, вероятно, будет так добр, что доедет с кем-нибудь.
- Нет, нельзя, я к нему еду.
- Вы вс„ по-прежнему нелюбезны, неисправимый человек, - проговорила она
и задумалась.
Леонид отошел от нее.
Ваньковские вскоре уехали; их провожал Иван Кузьмич и Курдюмов;
последний пожал дружески руку Лидии Николаевны и застегнул ей манто.
- Курдюмов, видно, хорошо знаком с вашими? - сказал я Леониду, когда мы
сели в экипаж.
- Знаком: в деревне часто к нам ездил... Не люблю я ею.
- А что?
- Антипатичен, а поет недурно.
- Поет недурно?
- Да...
Леонид у меня ночевал. На другой день я совсем уехал из Москвы; он меня
провожал до заставы; мы братски с ним обнялись и расстались.
VII
Человек предполагает, а бог располагает. Я думал уехать из Москвы
навсегда, а лет через пять случилось опять в нее вернуться, и вернуться на
житье. В продолжение этого времени я переписывался с Леонидом; он меня
уведомлял, что желание Пионовой исполнилось: Лида вышла за Марасеева, что
дела их по долгам поправляются плохо, что он поступил в университет, но
ничего не делает; вообще тон его писем, а особенно последних, был грустен, в
одном из них была даже следующая фраза: "Опасения наши сбываются, Лиде
нехорошо!"
Приехав в Москву, я не застал его: он с Марьею Виссарионовною и с
маленькими сестрами уехал в деревню, а Лидия с мужем жила в Сокольниках; я
тотчас же к ним отправился. Они нанимали маленький флигель; в первой же
после передней комнате я увидел Лидию Николаевну, она стояла, задумавшись, у
окна и при моем приходе обернулась и вскрикнула. Я хотел взять у ней ручку,
чтобы поцеловать; она мне подала обе; ей хотелось говорить, но у ней
захватывало дыхание; я тоже был неспокоен.
- Сейчас заезжал к Леониду, но его нет в Москве, - начал я.
- Да, он уехал с маменькою в деревню. Ах, боже мой, я все еще не верю
глазам своим!.. Что же мы стоим?.. Садитесь!.. Не хотите ли чего-нибудь:
чаю, кофею?
- Ничего покуда, хочу только насмотреться на вас... Иван Кузьмич?
- Его нет дома; он очень будет вам рад, мы почти каждый день вспоминаем
вас, а над Леонидом даже смеемся, что он в вас влюблен.
- Как влюблен?
- Решительно влюблен; он слышать не может, если кто-нибудь скажет об
вас дурно.
- Кто же это говорит обо мне дурно?
- Конечно, Пионова.
- Она все еще знакома