- Отнесут; солдаты уж знают, говорили моей хозяйке.
Марья Николаевна, сама уставшая донельзя, уложила ребенка на подушку,
легла около него и начала дремать, как вдруг ей послышалось, что в сарае все
более и более усиливается говор, наконец раздается пение, потом опять говор,
как бы вроде брани; через несколько времени двери избы растворились, и вошел
один из солдат.
- Барыня, сделайте милость, уймите вашего барина!
- Что такое? - спросила Марья Николаевна, с беспокойством вставая.
- Помилуйте, с Танькой все балует... Она, проклятая, понесет теперь и
покажет, что на здешнем этапе, - что тогда будет?
Марья Николаевна, кажется, не расслышала или не поняла последних слов
солдата и пошла за ним. Там ей представилась странная сцена: сарай был
освещен весьма слабо ночником. На соломе, облокотившись на деревянный
обрубок, полулежал Имшин, совсем пьяный, а около него лежала, обнявши его,
арестантка-баба.
Марья Николаевна прямо подошла к ней.
- Как ты смеешь, мерзавка, быть тут? Солдаты, оттащите ее! - прибавила
она повелительным голосом.
Солдаты повиновались ей и оттащили бабу в сторону.
- А ты такая же, как и я - да! - бормотала та.
- И вы извольте спать сию же минуту, - прибавила она тем же
повелительным голосом Имшину; лицо ее горело при этом, ноздри раздувались,
большая артерия на шейке заметно билась. - Сию же секунду! - прибавила она и
начала своею слабою ручкою теребить его за плечо, как бы затем, чтобы
сделать ему больно.
- Поди, отвяжись! Навязалась! - проговорил он пьяным голосом.
- Я вам навязалась, я? - говорила Марья Николаевна - терпения ее уж
больше не хватало. - Низкий вы, подлый человек после этого!
- Я бью по роже, кто мне так говорит, - воскликнул Имшин и толкнул
бедную женщину в грудь.
Марья Николаевна хоть бы бровью в эту минуту пошевелила.
- Ничего; теперь все уж кончено. Я вас больше не люблю, а презираю, -
проговорила она, вышла из этапа и в своей повозочке уехала обратно в город.
История моя кончена. Имшина, как рассказывали впоследствии, там уж в
Сибири сами товарищи-арестанты, за его буйный характер, бросили живым в
саловаренный котел. Марья же Николаевна... но я был бы сочинителем самых
лживых повестей, если б сказал, что она умерла от своей несчастной любви;
напротив, натура ее была гораздо лучшего закалу: она даже полюбила
впоследствии другого человека, гораздо более достойного, и полюбила с тем же
пылом страсти.
- Господи, что мне нравилось в этом Имшине, - решительно не знаю!.. -
часто восклицала она.
- Стало быть, и героиня ваша лгунья? - заметят мне, может быть,
читательницы.
Когда она любила, она не лгала, и ей честь делает, что не скрывала
потом и того презрения, которое питала к тому же человеку. За будущее никто
не может поручиться: смеем вас заверить, что сам пламенный Ромео покраснел
бы до конца ушей своих или взбесился бы донельзя, если бы ему напомнили,
буква в букву, те слова, которые он расточал своей божественной Юлии, стоя
перед ее балконом, особенно если бы жестокие родители не разлучили их, а
женили!
ПРИМЕЧАНИЯ
РУССКИЕ ЛГУНЫ
Впервые напечатаны в "Отечественных записках" за 1865 год (NoNo 1, 2,
4, январь, февраль, апрель).
Работа над рассказами данного цик