ужином.
- Славный хрусталь! - имел я неосторожность сказать.
- Да, это хрусталь петербургский! - отвечала Мавра Исаевна, кинув
почему-то взор презрения на Фелисату Ивановну. Слова Петербург,
петербургский всегда поднимали в ней самолюбие и как будто бы давали шпоры
этому ее чувству.
- У меня бы его было человек на сто, как бы не эта госпожа, - прибавила
она, указывая уже прямо глазами на Фелисату Ивановну.
Тонкие губы той еще более сжались.
- Я, кажется, у вас еще ничего не разбила! - возразила она тихо,
шипящим голосом.
- Ты разбила у меня то, что дороже было для меня всего в жизни, -
стакан, который подарила мне императрица Мария Федоровна.
- Какой уж это стакан императрицы - стаканишко какой-то!
Мавра Исаевна вся побагровела.
- Молчать! - крикнула она.
Фелисата Ивановна действительно разбила какой-то стаканишко, на котором
была отлита буква М и который Мавре Исаевне вдруг почему-то вздумалось
окрестить в подарок императрицы.
- Как то случилось, - продолжала она, обращаясь с некоторою нежностью
ко мне, - тогда я познакомилась в Петербурге с генеральшей Костиной. "Марья
Ивановна, говорю, на что это похожи нынешние девицы? Где у них бог?.. Где у
них манеры? Где уважение к старшим?" - "Душенька, говорит, Мавра Исаевна,
позвольте мне слова ваши передать императрице". - "Говорите", - говорю.
Только вдруг после этого курьер ко мне, другой, третий: "Императрица,
говорят, желает, чтобы вы представились ей..." Я еду к Костиной. "Марья
Ивановна, говорю, я слишком высоко ставлю и уважаю моих государей, чтобы в
этом скудном платье (Мавра Исаевна при этом взяла и с пренебрежением
тряхнула юбкою своего платья) явиться перед их взоры!" Но так как Костина
знала весь этот придворный этикет, "Мавра Исаевна, говорит, вы не имеете
права отказаться, вам платье пришлют и пришлют даже форменное". - "А,
форменное - это другое дело!"
Я нарочно закашлял, чтобы скрыть свои мысли.
- Какое же это форменное? - спросил я.
Мавра Исаевна прищурила глаза.
- Очень простенькое, - отвечала она, - черное гласе, на правом плече
шифр, на рукавах буфы, опереди наотмашь лопасти, а сзади шлейф... Генеральша
Костина тоже в гласе... на левой стороне звезда, на правой лента через
плечо... Императрица приняла нас в тронной зале, стоя, опершись одной рукой
на кресло, другой на свод законов. "Вы девица Исаева?" - "Точно так, говорю,
ваше величество". Она этак несколько с печальной миной улыбнулась. "Скажите,
говорит, за что вы порицаете моих детей?" (Она ведь всех воспитанниц своих
заведений называла детьми, и точно что была им больше чем мать...) "Ваше
величество, говорю, правила моей нравственности вот в чем, вот в чем, вот в
чем состоят". Императрица пожала плечами. "Но как же, говорит, скажите, как
вы могли так хорошо узнать моих девиц?" - "Ваше величество, говорю, мне
нельзя этого не знать, я имею тут дочь... Мне, как матери и другу моей
дочери, нельзя этого не знать".
- Какой дочери? - воскликнул я.
У Фелисаты Ивановны ее тонкий рот раскрылся почти до ушей.
- Да, дочери, - отвечала Мавра Исаевна спокойно.
- Кто же отец вашей дочери? - спросил я.
- Странно спрашивать, - отвечала Мавра Исаевна.
На этом месте Фелисата с умыслом или в самом деле не могла удержаться,
но только фыркнула на всю комнату.
М
- Славный хрусталь! - имел я неосторожность сказать.
- Да, это хрусталь петербургский! - отвечала Мавра Исаевна, кинув
почему-то взор презрения на Фелисату Ивановну. Слова Петербург,
петербургский всегда поднимали в ней самолюбие и как будто бы давали шпоры
этому ее чувству.
- У меня бы его было человек на сто, как бы не эта госпожа, - прибавила
она, указывая уже прямо глазами на Фелисату Ивановну.
Тонкие губы той еще более сжались.
- Я, кажется, у вас еще ничего не разбила! - возразила она тихо,
шипящим голосом.
- Ты разбила у меня то, что дороже было для меня всего в жизни, -
стакан, который подарила мне императрица Мария Федоровна.
- Какой уж это стакан императрицы - стаканишко какой-то!
Мавра Исаевна вся побагровела.
- Молчать! - крикнула она.
Фелисата Ивановна действительно разбила какой-то стаканишко, на котором
была отлита буква М и который Мавре Исаевне вдруг почему-то вздумалось
окрестить в подарок императрицы.
- Как то случилось, - продолжала она, обращаясь с некоторою нежностью
ко мне, - тогда я познакомилась в Петербурге с генеральшей Костиной. "Марья
Ивановна, говорю, на что это похожи нынешние девицы? Где у них бог?.. Где у
них манеры? Где уважение к старшим?" - "Душенька, говорит, Мавра Исаевна,
позвольте мне слова ваши передать императрице". - "Говорите", - говорю.
Только вдруг после этого курьер ко мне, другой, третий: "Императрица,
говорят, желает, чтобы вы представились ей..." Я еду к Костиной. "Марья
Ивановна, говорю, я слишком высоко ставлю и уважаю моих государей, чтобы в
этом скудном платье (Мавра Исаевна при этом взяла и с пренебрежением
тряхнула юбкою своего платья) явиться перед их взоры!" Но так как Костина
знала весь этот придворный этикет, "Мавра Исаевна, говорит, вы не имеете
права отказаться, вам платье пришлют и пришлют даже форменное". - "А,
форменное - это другое дело!"
Я нарочно закашлял, чтобы скрыть свои мысли.
- Какое же это форменное? - спросил я.
Мавра Исаевна прищурила глаза.
- Очень простенькое, - отвечала она, - черное гласе, на правом плече
шифр, на рукавах буфы, опереди наотмашь лопасти, а сзади шлейф... Генеральша
Костина тоже в гласе... на левой стороне звезда, на правой лента через
плечо... Императрица приняла нас в тронной зале, стоя, опершись одной рукой
на кресло, другой на свод законов. "Вы девица Исаева?" - "Точно так, говорю,
ваше величество". Она этак несколько с печальной миной улыбнулась. "Скажите,
говорит, за что вы порицаете моих детей?" (Она ведь всех воспитанниц своих
заведений называла детьми, и точно что была им больше чем мать...) "Ваше
величество, говорю, правила моей нравственности вот в чем, вот в чем, вот в
чем состоят". Императрица пожала плечами. "Но как же, говорит, скажите, как
вы могли так хорошо узнать моих девиц?" - "Ваше величество, говорю, мне
нельзя этого не знать, я имею тут дочь... Мне, как матери и другу моей
дочери, нельзя этого не знать".
- Какой дочери? - воскликнул я.
У Фелисаты Ивановны ее тонкий рот раскрылся почти до ушей.
- Да, дочери, - отвечала Мавра Исаевна спокойно.
- Кто же отец вашей дочери? - спросил я.
- Странно спрашивать, - отвечала Мавра Исаевна.
На этом месте Фелисата с умыслом или в самом деле не могла удержаться,
но только фыркнула на всю комнату.
М