ня - вот кто ты! - проговорила она ласковым голосом, а потом тут же,
сейчас, взглянув на часы, присовокупила: - Однако, друг мой, тебе пора
домой!
- Пора? - повторил Бегушев.
- Да, а то люди, пожалуй, после болтать будут, что ты сидишь у меня до
света: второй уже час.
- Уже? Действительно, пора! - сказал Бегушев, приподнимаясь с кресел и
отыскивая свою шляпу.
- Но только, как я тебе говорила, я пока так остерегаюсь; а потом,
когда разные дрязги у меня кончатся, я вовсе не намерена скрывать моих
чувств к вам; напротив: я буду гордиться твоею любовью.
Бегушев усмехнулся.
- Как итальянка Майкова: "Гордилась ли она любви своей позором"{16}...
- Именно: я буду гордиться любви моей позором! - подхватила Домна
Осиповна.
Бегушев после того крепко пожал ей руку, поцеловал ее и, мотнув
приветливо головой, пошел своей тяжеловатой походкой.
Домна Осиповна заметно осталась очень довольна всем этим разговором; ей
давно хотелось объяснить и растолковать себя Бегушеву, что и сделала она,
как ей казалось, довольно искусно. Услышав затем, что дверь за Бегушевым
заперли, Домна Осиповна встала, прошла по всем комнатам своей квартиры, сама
погасила лампы в зале, гостиной, кабинете и скрылась в полутемной спальне.
Глава III
Бегушев, как мы знаем, имел свой дом, который в целом околотке
оставался единственный в том виде, каким был лет двадцать назад. Он был
деревянный, с мезонином; выкрашен был серою краскою и отличался только
необыкновенною соразмерностью всех частей своих. Сзади дома были службы и
огромный сад.
Некоторые из знакомых Бегушева пытались было доказывать ему, что нельзя
в настоящее время в Москве держать дом в подобном виде.
- В каком же прикажете? - спрашивал он уже со злостью в голосе.
- Его надобно иначе расположить, надстроить, выщекатурить, украсить
этими прекрасными фронтонами, - объясняли знакомые.
- Это не фронтоны-с, а коровьи соски, которыми изукрасилась ваша
Москва! - восклицал почти с бешенством Бегушев.
Знакомые пожимали плечами, удивляясь, каким образом все эти прекрасные
украшения могли казаться Бегушеву коровьими сосками.
- Но, наконец, - продолжали они, - это варварство в столице оставлять
десятины две земли в такой непроизводительной форме, как сад ваш.
- Что ж мне, огород, что ли, тут разбить? Я люблю цветы, а не овощи! -
возражал Бегушев.
- Нет, вы постройтесь тут и отдавайте внаймы: предприятие это нынче
очень выгодно, - доказывали знакомые.
- Я дворянский сын-с, - мое дело конем воевать, а не торгом торговать,
- отвечал на это с каким-то даже удальством Бегушев.
- Ну продайте эту землю кому-нибудь другому, если сами не хотите, -
урезонивали его знакомые.
- Чтобы тут какой-нибудь каналья на рубль капитала наживал полтину
процента, - никогда! - упорствовал Бегушев.
В доме у него было около двадцати комнат, которые Бегушев занимал
один-одинехонек с своими пятью лакеями и толстым поваром Семеном - великим
мастером своего дела, которого переманивали к себе все клубы и не могли
переманить: очень Семену покойно и прибыльно было жить у своего господина.
Убранство в доме Бегушева, хоть и очень богатое, было все старое: более
десяти лет он не покупал ни одной вещички из предметов роскоши, уверяя, что
на нынешних рынк
сейчас, взглянув на часы, присовокупила: - Однако, друг мой, тебе пора
домой!
- Пора? - повторил Бегушев.
- Да, а то люди, пожалуй, после болтать будут, что ты сидишь у меня до
света: второй уже час.
- Уже? Действительно, пора! - сказал Бегушев, приподнимаясь с кресел и
отыскивая свою шляпу.
- Но только, как я тебе говорила, я пока так остерегаюсь; а потом,
когда разные дрязги у меня кончатся, я вовсе не намерена скрывать моих
чувств к вам; напротив: я буду гордиться твоею любовью.
Бегушев усмехнулся.
- Как итальянка Майкова: "Гордилась ли она любви своей позором"{16}...
- Именно: я буду гордиться любви моей позором! - подхватила Домна
Осиповна.
Бегушев после того крепко пожал ей руку, поцеловал ее и, мотнув
приветливо головой, пошел своей тяжеловатой походкой.
Домна Осиповна заметно осталась очень довольна всем этим разговором; ей
давно хотелось объяснить и растолковать себя Бегушеву, что и сделала она,
как ей казалось, довольно искусно. Услышав затем, что дверь за Бегушевым
заперли, Домна Осиповна встала, прошла по всем комнатам своей квартиры, сама
погасила лампы в зале, гостиной, кабинете и скрылась в полутемной спальне.
Глава III
Бегушев, как мы знаем, имел свой дом, который в целом околотке
оставался единственный в том виде, каким был лет двадцать назад. Он был
деревянный, с мезонином; выкрашен был серою краскою и отличался только
необыкновенною соразмерностью всех частей своих. Сзади дома были службы и
огромный сад.
Некоторые из знакомых Бегушева пытались было доказывать ему, что нельзя
в настоящее время в Москве держать дом в подобном виде.
- В каком же прикажете? - спрашивал он уже со злостью в голосе.
- Его надобно иначе расположить, надстроить, выщекатурить, украсить
этими прекрасными фронтонами, - объясняли знакомые.
- Это не фронтоны-с, а коровьи соски, которыми изукрасилась ваша
Москва! - восклицал почти с бешенством Бегушев.
Знакомые пожимали плечами, удивляясь, каким образом все эти прекрасные
украшения могли казаться Бегушеву коровьими сосками.
- Но, наконец, - продолжали они, - это варварство в столице оставлять
десятины две земли в такой непроизводительной форме, как сад ваш.
- Что ж мне, огород, что ли, тут разбить? Я люблю цветы, а не овощи! -
возражал Бегушев.
- Нет, вы постройтесь тут и отдавайте внаймы: предприятие это нынче
очень выгодно, - доказывали знакомые.
- Я дворянский сын-с, - мое дело конем воевать, а не торгом торговать,
- отвечал на это с каким-то даже удальством Бегушев.
- Ну продайте эту землю кому-нибудь другому, если сами не хотите, -
урезонивали его знакомые.
- Чтобы тут какой-нибудь каналья на рубль капитала наживал полтину
процента, - никогда! - упорствовал Бегушев.
В доме у него было около двадцати комнат, которые Бегушев занимал
один-одинехонек с своими пятью лакеями и толстым поваром Семеном - великим
мастером своего дела, которого переманивали к себе все клубы и не могли
переманить: очень Семену покойно и прибыльно было жить у своего господина.
Убранство в доме Бегушева, хоть и очень богатое, было все старое: более
десяти лет он не покупал ни одной вещички из предметов роскоши, уверяя, что
на нынешних рынк