взять с того, курят почти все! Вот эта самая госпожа, -
продолжал он, показывая на портрет Домны Осиповны, - как вахмистр
какой-нибудь уланский сосет!.. Наконец, самая одежда женщин, - что это
такое? Наденет в полпуда ботинки, да еще хвастает, поднимая ногу: "Смотрите,
какие у меня толстые подошвы!", а ножища-то тоже точно у медведицы какой.
Все-с сплошь и кругом превращается в мещанство!
- Старая, любимая песня твоя! - произнес Тюменев.
- Да, - продолжал Бегушев, все более и более разгорячаясь, - я эту
песню начал петь после Лондонской еще выставки, когда все чудеса искусств и
изобретений свезли и стали их показывать за шиллинг... Я тут же сказал:
"Умерли и поэзия, и мысль, и искусство"... Ищите всего этого теперь на
кладбищах, а живые люди будут только торговать тем, что наследовали от
предков.
- Но что ж из этого! - сказал с усмешкою Тюменев. - Искусство, правда,
несколько поослабло; но зато прогресс совершается в другом отношении:
происходят огромные политические перевороты.
- Какие, какие? - перебил его почти с азартом Бегушев.
Тюменев придал недовольное выражение своему лицу.
- Любезный друг, мы столько с тобой спорили и говорили об этом, -
возразил он.
- И вечно буду спорить, вечно! - горячился Бегушев. - Не могу же я
толкотню пигмеев признать за что-то великое.
- Почему пигмеи, и когда, по-твоему, были великаны? - продолжал
Тюменев. - Люди, я полагаю, всегда были одинаковы; если действительно в
настоящее время существует несколько усиленное развитие торговли, так это
еще хорошо: торговля всегда способствовала цивилизации.
- "Торговля способствовала цивилизации"... Ах, эти казенные фразы,
которых я слышать не могу! - кричал Бегушев, зажимая даже уши себе.
- Стало быть, ты в торговле отрицаешь цивилизующую силу? - взъерошился
немного, в свою очередь, Тюменев.
- Не знаю-с, есть ли в ней цивилизующая сила; но знаю, что мне ваша
торговля сделалась противна до омерзения. Все стало продажное: любовь,
дружба, честь, слава! И вот что меня, по преимуществу, привязывает к этой
госпоже, - говорил Бегушев, указывая снова на портрет Домны Осиповны, - что
она обеспеченная женщина, и поэтому ни я у ней и ни она у меня не находимся
на содержании.
Тюменев усмехнулся.
- Но женщины были во все времена у всех народов на содержании; под
различными только формами делалось это, - проговорил он.
- Извините-с! Извините! - возразил опять с азартом Бегушев. - Еще в
первый мой приезд в Париж были гризетки, а теперь там вс„ лоретки, а это
разница большая! И вообще, господи! - воскликнул он, закидывая голову назад.
- Того ли я ожидал и надеялся от этой пошлой Европы?
- Чего ты ждал от Европы, я не знаю, - сказал Тюменев, разводя руками,
- и полагаю, что зло скорей лежит в тебе, а не в Европе: ты тогда был молод,
все тебе нравилось, все поселяло веру, а теперь ты стал брюзглив, стар,
недоверчив.
- Что я верил тогда в человека, это справедливо, - произнес с некоторою
торжественностью Бегушев. - И что теперь я не верю в него, и особенно в
нынешнего человека, - это еще большая правда! Смотри, что с миром сделалось:
реформация и первая французская революция страшно двинули и возбудили умы.
Гений творчества облетал все лучшие головы: электричество, пар, рабочий
вопрос - все в идеях предъявлено было чело
продолжал он, показывая на портрет Домны Осиповны, - как вахмистр
какой-нибудь уланский сосет!.. Наконец, самая одежда женщин, - что это
такое? Наденет в полпуда ботинки, да еще хвастает, поднимая ногу: "Смотрите,
какие у меня толстые подошвы!", а ножища-то тоже точно у медведицы какой.
Все-с сплошь и кругом превращается в мещанство!
- Старая, любимая песня твоя! - произнес Тюменев.
- Да, - продолжал Бегушев, все более и более разгорячаясь, - я эту
песню начал петь после Лондонской еще выставки, когда все чудеса искусств и
изобретений свезли и стали их показывать за шиллинг... Я тут же сказал:
"Умерли и поэзия, и мысль, и искусство"... Ищите всего этого теперь на
кладбищах, а живые люди будут только торговать тем, что наследовали от
предков.
- Но что ж из этого! - сказал с усмешкою Тюменев. - Искусство, правда,
несколько поослабло; но зато прогресс совершается в другом отношении:
происходят огромные политические перевороты.
- Какие, какие? - перебил его почти с азартом Бегушев.
Тюменев придал недовольное выражение своему лицу.
- Любезный друг, мы столько с тобой спорили и говорили об этом, -
возразил он.
- И вечно буду спорить, вечно! - горячился Бегушев. - Не могу же я
толкотню пигмеев признать за что-то великое.
- Почему пигмеи, и когда, по-твоему, были великаны? - продолжал
Тюменев. - Люди, я полагаю, всегда были одинаковы; если действительно в
настоящее время существует несколько усиленное развитие торговли, так это
еще хорошо: торговля всегда способствовала цивилизации.
- "Торговля способствовала цивилизации"... Ах, эти казенные фразы,
которых я слышать не могу! - кричал Бегушев, зажимая даже уши себе.
- Стало быть, ты в торговле отрицаешь цивилизующую силу? - взъерошился
немного, в свою очередь, Тюменев.
- Не знаю-с, есть ли в ней цивилизующая сила; но знаю, что мне ваша
торговля сделалась противна до омерзения. Все стало продажное: любовь,
дружба, честь, слава! И вот что меня, по преимуществу, привязывает к этой
госпоже, - говорил Бегушев, указывая снова на портрет Домны Осиповны, - что
она обеспеченная женщина, и поэтому ни я у ней и ни она у меня не находимся
на содержании.
Тюменев усмехнулся.
- Но женщины были во все времена у всех народов на содержании; под
различными только формами делалось это, - проговорил он.
- Извините-с! Извините! - возразил опять с азартом Бегушев. - Еще в
первый мой приезд в Париж были гризетки, а теперь там вс„ лоретки, а это
разница большая! И вообще, господи! - воскликнул он, закидывая голову назад.
- Того ли я ожидал и надеялся от этой пошлой Европы?
- Чего ты ждал от Европы, я не знаю, - сказал Тюменев, разводя руками,
- и полагаю, что зло скорей лежит в тебе, а не в Европе: ты тогда был молод,
все тебе нравилось, все поселяло веру, а теперь ты стал брюзглив, стар,
недоверчив.
- Что я верил тогда в человека, это справедливо, - произнес с некоторою
торжественностью Бегушев. - И что теперь я не верю в него, и особенно в
нынешнего человека, - это еще большая правда! Смотри, что с миром сделалось:
реформация и первая французская революция страшно двинули и возбудили умы.
Гений творчества облетал все лучшие головы: электричество, пар, рабочий
вопрос - все в идеях предъявлено было чело