орил он.
- Да!..
- Странно! - сказал Бегушев, снова потупляя свое лицо. Ему как будто бы
совестно было за Домну Осиповну.
- Но я еще любила его - пойми ты это! - возразила она ему. - Даже
потом, гораздо после, когда я, наконец, от его беспутства уехала в деревню и
когда мне написали, что он в нашу квартиру, в мою даже спальню, перевез свою
госпожу. "Что же это такое, думаю: дом принадлежит мне, комната моя; значит,
это мало, что неуважение ко мне, но профанация моей собственности".
При слове "профанация" Бегушев поморщился.
Домна Осиповна, привыкшая замечать малейший оттенок на его лице и не
совсем понявшая, что ему, собственно, не понравилось, продолжала уж
несколько робким голосом:
- И вообрази, при моем слабом здоровье я на почтовых проскакала в
какие-нибудь сутки триста верст, - вхожу в дом и действительно вижу, что в
моей комнате, перед моим трюмо причесывается какая-то госпожа... Что я ей
сказала, - сама не помню, только она мгновенно скрылась...
Бегушев, наконец, усмехнулся.
- Воображаю, какая ей песня была пропета, - проговорил он.
- Ужасная, кажется... - продолжала Домна Осиповна, - я даже не люблю
себя за это: я очень мало умею себя сдерживать.
- В этом случае, я думаю, нечего и сдерживать себя было: в вас говорило
простое и законное чувство, - заметил Бегушев.
- Да, но все нехорошо!.. Потом муж приехал... ему тоже досталось; от
него, по обыкновению, пошли мольбы, просьбы о прощении, целование ручек,
ножек, уверения в любви - и я, дура, опять поверила.
- Общее свойство всех женщин! - сказал Бегушев.
- Нет, кажется в этом случае я самая глупая женщина: ну чего могла я
ожидать от моего супруга после всего, что он делал против меня? Конечно,
ничего, как и оказалось потом: через неделю же после того я стала слышать,
что он всюду с этой госпожой ездит в коляске, что она является то в одном
дорогом платье, то в другом... один молодой человек семь шляпок мне у ней
насчитал, так что в этом даже отношении я не могла соперничать с ней, потому
что муж мне все говорил, что у него денег нет, и какие-то гроши выдавал мне
на туалет; наконец, терпение мое истощилось... я говорю ему, что так нельзя,
что пусть оставит меня совершенно; но он и тут было: "Зачем, для чего это?"
Однако я такой ему сделала ад из жизни, что он не выдержал и сам уехал от
меня.
- Ад сделали? - спросил с злым удовольствием Бегушев.
- Решительный ад!.. Что ж, я не скрываю этого теперь!.. - отвечала
Домна Осиповна. - Я вот часто думаю, - продолжала она, - что неужели же я
должна была после такой ужасной семейной жизни умереть для всего и не
позволить себе полюбить другого... Счастье мое, конечно, что я в первое
время, при таком моем ожесточенном состоянии, не бросилась прямо, как супруг
мне предлагал, на шею какому-нибудь дрянному господину; а потом нас же,
женщин, обыкновенно винят, почему мы не полюбим хорошего человека. Господи!
Я думаю, каждая женщина больше всего желает, чтобы ее полюбил хороший
человек; но много ли их на свете? Я теперь очень стала разочарована в людях:
даже когда тебя полюбила, так боялась, что стоишь ли ты того!
- А может быть, и я не стою твоей любви? - спросил ее Бегушев.
- Нет, ты стоишь, в этом я теперь убеждена, - отвечала Домна Осиповна
и, встав, подошла к Бегушеву, обняла его и начала целовать. - Ты паинька у
ме
- Да!..
- Странно! - сказал Бегушев, снова потупляя свое лицо. Ему как будто бы
совестно было за Домну Осиповну.
- Но я еще любила его - пойми ты это! - возразила она ему. - Даже
потом, гораздо после, когда я, наконец, от его беспутства уехала в деревню и
когда мне написали, что он в нашу квартиру, в мою даже спальню, перевез свою
госпожу. "Что же это такое, думаю: дом принадлежит мне, комната моя; значит,
это мало, что неуважение ко мне, но профанация моей собственности".
При слове "профанация" Бегушев поморщился.
Домна Осиповна, привыкшая замечать малейший оттенок на его лице и не
совсем понявшая, что ему, собственно, не понравилось, продолжала уж
несколько робким голосом:
- И вообрази, при моем слабом здоровье я на почтовых проскакала в
какие-нибудь сутки триста верст, - вхожу в дом и действительно вижу, что в
моей комнате, перед моим трюмо причесывается какая-то госпожа... Что я ей
сказала, - сама не помню, только она мгновенно скрылась...
Бегушев, наконец, усмехнулся.
- Воображаю, какая ей песня была пропета, - проговорил он.
- Ужасная, кажется... - продолжала Домна Осиповна, - я даже не люблю
себя за это: я очень мало умею себя сдерживать.
- В этом случае, я думаю, нечего и сдерживать себя было: в вас говорило
простое и законное чувство, - заметил Бегушев.
- Да, но все нехорошо!.. Потом муж приехал... ему тоже досталось; от
него, по обыкновению, пошли мольбы, просьбы о прощении, целование ручек,
ножек, уверения в любви - и я, дура, опять поверила.
- Общее свойство всех женщин! - сказал Бегушев.
- Нет, кажется в этом случае я самая глупая женщина: ну чего могла я
ожидать от моего супруга после всего, что он делал против меня? Конечно,
ничего, как и оказалось потом: через неделю же после того я стала слышать,
что он всюду с этой госпожой ездит в коляске, что она является то в одном
дорогом платье, то в другом... один молодой человек семь шляпок мне у ней
насчитал, так что в этом даже отношении я не могла соперничать с ней, потому
что муж мне все говорил, что у него денег нет, и какие-то гроши выдавал мне
на туалет; наконец, терпение мое истощилось... я говорю ему, что так нельзя,
что пусть оставит меня совершенно; но он и тут было: "Зачем, для чего это?"
Однако я такой ему сделала ад из жизни, что он не выдержал и сам уехал от
меня.
- Ад сделали? - спросил с злым удовольствием Бегушев.
- Решительный ад!.. Что ж, я не скрываю этого теперь!.. - отвечала
Домна Осиповна. - Я вот часто думаю, - продолжала она, - что неужели же я
должна была после такой ужасной семейной жизни умереть для всего и не
позволить себе полюбить другого... Счастье мое, конечно, что я в первое
время, при таком моем ожесточенном состоянии, не бросилась прямо, как супруг
мне предлагал, на шею какому-нибудь дрянному господину; а потом нас же,
женщин, обыкновенно винят, почему мы не полюбим хорошего человека. Господи!
Я думаю, каждая женщина больше всего желает, чтобы ее полюбил хороший
человек; но много ли их на свете? Я теперь очень стала разочарована в людях:
даже когда тебя полюбила, так боялась, что стоишь ли ты того!
- А может быть, и я не стою твоей любви? - спросил ее Бегушев.
- Нет, ты стоишь, в этом я теперь убеждена, - отвечала Домна Осиповна
и, встав, подошла к Бегушеву, обняла его и начала целовать. - Ты паинька у
ме